Сочинение Капитанская дочка. Суд
Приехали. Над старыми воротами, на полных ветрах, развевались яркие стяги с изображением орла и копья. Опустив руку на плечо, сопровождали меня два крепких солдата, молчаливо и неумолимо. В маленьком зале, куда меня ввели, меня уже ждала толпа. Простолюдины, солдаты и старики сидели на низких лавках, свернув руки на груди и всматриваясь в каждое движение. Я почувствовал, как влага поднялась по спине, проходя нестерпимой комнатной духотой, полной людского ожидания.
Суд уже начинался. В углу, за стойкой стоял Судья, в мундире и тяжелым взглядом; напротив, размещались свидетели. Мое сердце вырвалось бы из груди, если б не дозор и не железное выражение, с которым я старался наблюдать окружающее. Свет пробивался сквозь решетчатые окна, разливаясь на деревянных стенах, и создавая атмосферу таинственного давления.
Первым судили цыгана, укралшую лошадь, но защитника не нашлось ни одного. Все смотрели к другому делу, и то, казалось, интересовало единственно, поглотило все и всех.
Когда пришла моя очередь, звали меня иначе. Я, сын капитана, с неким недоучетом судейским, должен был говорить в свою защиту, хотя никакого зла я не предоставлял никому, лишь служил своему долгу. Отец мой был человеком честным и справедливым, и сей суд, было, не оттеняло повести. Но судье, в своей важности и неумолимом порядке, было недосуг вникать в детали. Звук, слова и крики о правде и сласти закона звучали в зале, но исход неуловимо перемещался к своему предрешенному концу.
Мои слова были молчанием, в бесполезных намерениях обвивая пространство, ибо тяжесть обстоятельств и игла предательства уж слишком глубоко захватили мои надежды. Честь рода и служение длагу общества остались лишь словами, мерцающими в узких промежутках, сжатых агониями безнадежности, где узы человеческого непонимания крепче всех запоров.
Судья размахнулся, словно в мрачной уверенности, и зал загудел, как в ожидании шторма. И было сказано мне: "По закону и имени государя, ты подлежишь наказанию за измену".
Тучи наплывали на окна, разрывая остатки дневного света. Дело было завершено. Долг службы и забота о чести перестали быть значимыми в лицах, где собственное суждение не оказалось на весах правды. Шли минуты. Жизнь вращалась, ограничивалась узким кругом опустившихся парусов, и звуки, раздающегося в зале, возвращались ко мне с непостижимой невесомостью, как эхо, поглощенное в безбрежную глубину моря.
И, как последний суд, словно железом по стеклу, сказано было: "Суд окончен"