Самостоятельное сочинение по теме "Продолжение 'Горе от ума'"
Великолепное собрание всё прибывало и прибывало, ослепительно блистая в зале, где сатира и остроумие Грибоедова ещё не успели отойти в прошлое. Вечерские разговорчики увлекались, и почти каждый собеседник старался быть умнейшим, независимо от того, в курсе ли он чувств Чацкого, знает ли горечь его скептицизма.
Софья сидела задумчиво у окна, присутствие гостей смешалось для неё в тихий ропот множества голосов, который доносился как лёгкий шум дальнего моря. Она созерцала вдруг для неё столь же бесконечное пространство, как и океан в её мечтах, но не нашёптывала в себе молитв о судьбе и любовном приключении.
Фамусов подходил к дочери с разжигателем удовольствий на лице, шутя с товарищами, которые искали утешение от досады прошедших происшествий. "Да разве так нашим умам учиться надо? Вот в нас, поверь, образец жизни беспечной…" — говорил он, обратившись к своим, кланяясь направо и налево в выражении глубокого почтения. Фамусов ловил каждую возможность, чтобы оправдать свою старомодную мудрость, стоящую на безотлагательных основаниях родового благородства.
С ужасающей ясностью Софья вспомнила всё, что её сердце так скрытно накопило за долгий и напряжённый год. И теперь, среди чарующих глаз и пристрастного гона за репутацией, она видела другую жизнь — жизнь, возмущённую, но для неё важную как никогда. Было какое-то чувство усталости от устройство макияжа или обществ того же шаблона. Она болезненно размышляла над пустотой сатир, что, казалось, теряли силу в этом переплёте светской хореографии.
Эпилог собрания был не в один день, ведь вечеринки в доме Фамусова были неотъемлемой частью московских новостей, но и он, как и все важные составы, неизбежно плавал к некому завершению. Гости, насытив свое любопытство, поднимались, качая головами и декларируя всевозможные взгляды. Софья тихо перекидывалась с леди и кавалерами, думая о том, что гораздо важнее оставить своё истинное "я" свободным, чем оставить след в обществе. В искусстве развлечений она не увидела сокровенного; но завершение этой главы её жизни только открывало двери к новым свершениям.
Из-за двери раздавался эхом голос Чацкого, который, кажется, обитатели самого строгого покроя уже находили привычным. "Мне жаль тех, кто думает, что жить — значит покоряться судьбе," — когда-то он сказал. Эти слова летели, как по праву, лучше и выше всех заветов времени. И он знал, что Софья поймёт.