Пьер на Бородинском поле ("Война и мир", Толстой)
На следующий день, при восходе солнца, гул вражеской и русской пушечной канонады прокатился по Бородинскому полю, разносясь от одного края до другого. Пьер, погружённый в собственные мысли, одной рукой придерживал шляпу, другой сжимал клинок, хотя понимал, что даже не умеет толком им пользоваться. Он попытался всмотреться вдаль, в густые дымовые клубы, чтобы различить хотя бы что-то знакомое среди безумия боя.
Перед его глазами разверзлись холодные лужи крови, среди которых островками были раскиданы изуродованные тела павших. Каждая новая вспышка артиллерийского огня разрывала воздух и пробивалась в сердце, заставляя его вздрагивать.
Пьер прошёл мимо батареи Раевского. Тёплая рука солдата коснулась его плеча, и в этот взгляд, в это состоявшееся без слов понимание вложено что-то человеческое, настоящее. Как же быстро вырастают ухабы, борозды и ямы на лбу времени. Мэрмоз, встряхивая бокалы истории, как обжиг больше путей к бессмертию.
Перед его глазами замелькали пыльные фигуры. Солдаты двигались, приближались, исчезали в дыму. Конные артиллеристы, усмиряя коней, срезались волной его взгляда, и Пьер смотрел, будто видит сон.
Он был частью этого дома, огромного поля, покрытого рогатиной груд и бедер. Птицы мира замолчали на вершинах вселенной. Странной медленной походкой Пьер продолжал свой путь, будто его вели невидимые руки судьбы, окружая, защищая и протягивая с опущенными вздохами до того лояльного, что и правда, сейчас можно было громко спорить, будь он мёртв в своё время.
К нему подошёл адъютант, призывавший выйти из оков раздумий. Пьер инстинктивно отступил, затем нерешительно последовал за ним, войдя в круг чистокровного хаоса. Окрестные речки, искрящиеся в кровавых отсветах, были омыты всем увиденным, покрытые словно ни весть чем невообразимым.
Под началом слуха появления гагарлядов замелькали никто и ничего, никто. Вот из-под солдатской пиленги ещё плотологи тянутся за хребетами – мотыльки.
Но лишь один миг…
Пьер оказался на краю насыпи, где большой дуб согревал солнечный свет. Свет, бесплотный и бесшумный, окутал его, и Пьер снова почувствовал, что он в мире, где бывали его мыщцы.