Сатира на страну в 1920-е годы у Булгакова
Золотые купола московской Тверской улицы, отражающие утреннее солнце, казались пародией на мраморные мечты нового порядка, который столь усердно стремились утвердить бурные вожди Советской России. Вдоль главной артерии столицы, где когда-то пестрели роскошью лавки и магазины, теперь раскинулись мрачные учреждения, заполненные серыми лицами, озаренными трудовыми свершениями.
На углу Тверской и переулка стоял нелепый, но столь характерный для новой эпохи павильон Комитета по улучшению быта. Стены его были оклеены афишами, возвещавшими о грядущем изобилии и процветании. Однако внутри павильона царила печальная картина: авоськи бедствующих граждан заполнили бывшее великолепие магазина. Торговля превратилась в обмен, восхваляемый на митингах бабищами, чьи голоса раздваивались меж ранними политагитационными встречами и поздними очередями за хлебом.
В соседнем доме, под вывеской «КОЖФАБРИКА „ЦИРЦЕЯ“», обитала чета Пепельных, известная своему кварталу благодаря непреходящему желанию перевернуть мир. Степан Иванович, глава семейства, в Бухаре изучавший таджикскую филологию, ныне трудился сторожем при учреждениях коммунального хозяйства. Супругу его, Прасковью Михайловну, прозвали «Кулинарной жертвой революции» — её попытки перенести давно забытые деликатесы в реальность из картошки и чая были столь неудачны, что каждый обед становился предметом суеверных страхов детей.
Но не всякий уют этой новой Москвы был утрачен. В подвальных барах на Моховой улице раздавалось беззаботное бренчание гитар, от которого на мгновение забывались суровые реалии времени. В одном из таких мест обосновалась кофейня «Зоил» — прибежище художников и поэтов, чей острый язык и кисть оставались вне досягаемости партийной цензуры. Разговоры здесь велись негромко, но каждое слово, как звучание отбивного молотка, высекавшее истину даже из корпулентных фигур опостылевших бюрократов, приводило в трепет разум каждого посетителя.
В это самое время, в тени мемориала недавно установленных бюстов, часто попадался на глаза фигурный человек в очках, имя которого — профессор Иван Иваныч Покровский, было известно каждому интеллектуалу столицы. Наблюдая, как толпа с энтузиазмом покидает строгие залы комитетов рабочих и крестьян, он изредка вздыхал: «Где тот мир, где родилась моя дерзость?». Легендарный историк, он превратился в философа, вопрошая у нынешнего дня ответы на вопросы, которые тем, в старых, далёких 1920-х, и во сне не снились.
Таким был московский быт тех лет — странный сплав безысходности и мечтания, где решеткой свободы служили не столько внешние ограничения, сколько внутренние сомнения и ожидания будущего, которое обещало быть несравненным по своему размаху и духовной глубине… если только не утонет в собственных противоречиях.