По произведению "Собачье сердце" Булгакова
Пролетели месяцы, после опрометчивого хирургического эксперимента профессора Преображенского, и Москва вражески сжимала свои железобетонные объятия вокруг разрастающегося знания о его провале, как нескончаемая засуха русские поля. Полиграф Полиграфович Шариков, этот самозванный глашатай пролетарской морали, стал невыносим тяжелым бременем, омрачая своей безнравственностью атмосферу почти что научной святыни гордого здания на Пречистенке.
Профессор, словно стареющий бог, парил по просторным коридорам своей квартиры, стараясь избежать столкновений с гостями и обитателями дома, усилив свою любовь к вечерним тихим чаепитиям с Борменталем. Шариков же, как спутник необратимого затмения, продолжал свое абсурдное существование в атмосфере полуголых идей и непристойных разговоров. Семья польской дворянки, живущая на верхних этажах, в тишине своих комнат ужасалась от его диких выкриков и воя, долетавших из-за дверей профессорского кабинета.
Вопрос о возможной деяния профессора стоял на повестке дня всей России, которая словно в зеркале наблюдала свои собственные социальные противоречия и боролась с непопулярными реформами. В народе уже ходили слухи, что государство может взять на вооружение метода Преображенского и создать армию послушных рабочих новым хирургическим творением, что открывало неизведанные проспекты апокалипсических пустынь.
Вечером, в своем кабинете, профессор, искатель истины в излога сознания, сидя за письменным столом, искал ответы в старых книгах. "Этика, мораль и медицина должны идти рука об руку, или приходится жертвовать душой ради прогресса?" — размышлял он, погружаясь в глубины философских трактатов и мемуаров великих умов. В его старческих руках весело шелестел фолиант Гиппократа, свидетель древней мудрости и пути, который отступал под тяжестью научного безрассудства.
Борменталь, преданный друг и коллега, верный спутник Преображенского, мечтал найти выход из этого трагического сценария, как Девушка Художника ищет путь к свету сквозь импрессионистский пейзаж собственных переживаний. "Может, стоит начать с базовых принципов," — ворчал он себе под нос, вставляя за ухом старый, потертый карандаш.
Внизу, в своем уголке, Шариков продолжал воплощать сатанинскую пародию на современного человека, искривленное зеркало человеческой деградации и анархии. Он более не боялся ни профессора, ни его устрашающих приборов. В нем проснулся хищник, ловкий и опасный, готовый пожрать своих создателей и вернуть их к ним же наведенные острия их же ножей.
Московский вечер, обволакивая город в дымку историй, насмешек и трагедий, вновь встречал на своей сцене противоборствующие силы: разума и безумства, науки и невежества, который с каждым часом приближал кульминацию этой драмы, готовя всех ее участников к неизбежной развязке.