Сочинение Образ Коробочки
Окно было распахнуто настежь, но в комнате все равно стоял густой запах старого дерева, сушеных яблок и какой-то особой, затаившейся пыли. Я сидел за столом, вглядываясь в знакомые строки «Мертвых душ». Мне всегда было немного скучно на этих страницах, пока я не дошел до эпизода в имении Настасьи Петровны Коробочки. И вдруг это имя, эта помещица, которую сначала и заметить-то трудно среди ярких Чичикова или Ноздрева, показалась мне удивительно глубокой и… знакомой. Будто не из книги XIX века она, а из какого-то тихого уголка собственной памяти. Поместье Коробочки предстает перед Чичиковым не барским домом, а скорее большим, крепко сколоченным сундуком. Все в нем аккуратно, чисто, но тесно и закрыто. Даже птичий двор, полный всякой живности, описан так подробно, что становится ясно: это не изобилие, а тщательно пересчитанное и припрятанное богатство. Сама хозяйка – женщина пожилая, в чепце и вечно озабоченная, – встречает гостя не любопытством к новому человеку, а тревогой: как бы чего не случилось, не прогадать бы. Ее мир – это мир вещей, запасов, заботливо уложенных по полочкам. В этом мире нет места ветру, идеям или пустым разговорам. Здесь все имеет вес, меру и конкретную пользу. «Не продается мед» – говорит она Чичикову о мертвых душах, потому что мед – это понятно, это товар, его можно потрогать, а вот эти какие-то «души» – непонятная, сомнительная абстракция. И вот в этой-то точке и скрывается, как мне кажется, вся суть образа. Коробочка – не просто скупая старуха. Она – символ предельно узкого, замкнутого сознания. Она не глупа: она прекрасно управляется с хозяйством, она практична и даже проявляет некую житейскую мудрость, подозревая, что Чичиков ее обманывает. Но ее ум работает только в одной, давно протоптанной колее. Она не может выйти за границы своего опыта. Мертвые души для нее – то ли порох, то ли перья для подушек, то ли еще какая-таинственная вещь, но обязательно вещь. Мысль о том, что это просто бумажная фикция, спекуляция, ей недоступна. Ее страх – это страх перед неизвестным, перед тем, что нельзя положить в мешок и унести в чулан. Гоголь мастерски показывает эту ограниченность через диалог. Беседа с Чичиковым для нее – мука. Она постоянно соскальзывает с главной темы на привычные рельсы: порох, сало, мед. Ее вопросы наивны и в то же время невероятно плотны, материальны. Она как будто живет в комнате без окон, где все стены увешаны полками, а на полках – ее знакомые, надежные припасы. И когда кто-то извне предлагает ей мысленно выйти из этой комнаты, она лишь пугливо жмется к своим мешкам с мукой. Но что поразительно, в этой ограниченности есть своя странная, уродливая прочность. Пока Ноздревы проигрывают состояния, а Маниловы предаются мечтам, хозяйство Коробочки стоит незыблемо. Ее «коробочка» – надежный сейф в бурном и нечестном мире. Она – воплощение косного, но устойчивого быта, той самой «силы инерции», которая не позволяет всему развалиться, но и не дает ничему развиться. Она мертва для всего нового, но зато жива и бодра в своем вечном хлопотливом сохранении старого. Мне кажется, Гоголь видит в ней особый тип русского человека – может, даже самый распространенный. Не безумца, не мечтателя, а приземленного, осторожного хранителя малого мира. И ее фамилия – не просто насмешка. Коробочка – это состояние души. Это когда все твои мысли, чувства, интереды аккуратно упакованы в небольшую, окованную железом емкость. Ты бережешь их, перебираешь, иногда любуешься, но никогда не выпускаешь наружу и не впускаешь ничего чужого. В такой душе не может родиться ни великая идея, ни великая любовь, ни великая глупость. В ней тихо, темно и очень, очень тесно. Когда я закрываю книгу, образ этой помещицы не отпускает меня. Я начинаю замечать «коробочность» вокруг и, уж конечно, в себе самом. Разве не бывает так, что мы боимся нового, непохожего, предпочитая проверенное и привычное? Разве не прячем иногда свои мысли и мечты в глубину, как драгоценность, которую страшно показать миру? Мы строим свои маленькие, уютные миры-коробочки из любимых занятий, круга общения, взглядов на жизнь. И это нормально, это дает чувство безопасности. Но гоголевская Коробочка – это предостережение. Это крайность, где безопасность превращается в тюрьму, где бережливость – в душевную скупость, а практичность – в полную слепоту ко всему, что лежит за пределами хозяйского двора. Ее душа по-mертвее тех «ревизских», что она так неохотно продает, потому что в ней остановилось всякое движение, всякий рост. Поэтому, думая о Коробочке, я понимаю, что Гоголь писал не только о помещиках прошлого. Он писал о вечном противостоянии в человеке: между потребностью в надежном, своем углу – и потребностью в просторе, риске, полете мысли. Между желанием сохранить – и мужеством отпустить. Настасья Петровна – это тень, которая есть в каждом из нас. Тень, которая шепчет: «Не высовывайся, не верь, не покупай, а спрячь подальше, в самый дальний чулан». Читая «Мертвые души», мы смеемся над ней, над ее тупостью, над ее бесконечными вопросами про порох. Но этот смех, как и всякий гоголевский смех, быстро замирает на губах, оставляя после себя горькое и тревожное чувство. Потому что в фигуре этой маленькой, суетливой старушки, при свете сальной свечи считающей мелочь, заключен огромный и пугающий образ – образ души, которая, защищаясь от мира, добровольно замуровала себя в четырех стенах, превратив свою жизнь в вечное перебирание старого хлама. И пока она там, в своей коробочке, тихо шуршит мешками, за ее окном проходит большая, сложная, живая жизнь, которой она уже никогда не увидит и не поймет.