Что произойдет в городе после приезда настоящего ревизора? «Ревизор» Н.В. Гоголь
Городок застыл в том же сонном оцепенении, которое так хорошо описал Николай Васильевич Гоголь. Пыль на улицах, свинья в кабаке, кучи мусора у заборов. Казалось, ничто не в силах изменить эту ленивую, обманную жизнь. Но это было лишь затишье перед бурей. Прошло несколько недель после позорного бегства Хлестакова, а настоящий ревизор, которого так ждали и так боялись, все не ехал. И вот, когда страх начал понемногу растворяться в привычной беспечности, случилось то, чего уже никто не ожидал. Однажды утром на почтовую станцию, что на самой окраине города, въехала ничем не примечательная карета. Из неё вышел немолодой, сухощавый господин в темном сюртуке, с пронзительным и спокойным взглядом. Он не суетился, не требовал лучших лошадей, а просто попросил стакан чая и спросил у смотрителя, давно ли тот на службе. Разговор был тихим, но после него лицо смотрителя стало белым, как мел. Так, без барабанной дроби и тревожных слухов, по кирпичику, начал рушиться весь хлипкий мирок городских чиновников. Первым ощутил на себе ледяное дыхание перемен городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский. Он как раз собирался на обед к купцу Абдулину, где надеялся обсудить новые поставки вина для казённых нужд — естественно, с личной выгодой. В дверь кабинета постучали. Вошёл квартальный с таким выражением лица, будто видел привидение. Он доложил, что в город прибыл чиновник из Петербурга, уже посетил почту, богоугодные заведения и сейчас находится в суде. «И не приказал доложить о себе?» — переспросил городничий, чувствуя, как у него холодеют руки. «Никак нет. Прошёл прямо в присутствие, — еле выговорил квартальный. — И приказал никого не беспокоить». Городничий, забыв про обед, бросился в суд. По дороге его охватила знакомая паника, но она была иной — не суетливой и надеющейся на взятку, а тяжёлой, как свинец. Он вспомнил беспорядок в присутственных местах, гуляющих там гусей, запах самогона от судьи Ляпкина-Тяпкина. Вспомнил и пустые полки в аптеке, и солдат без формы, и все те тысячи мелких нарушений, которые были тканью его жизни. Подъехав к зданию суда, он увидел у входа мрачную кучку: судья, попечитель богоугодных заведений Земляника и смотритель училищ Хлопов стояли, не решаясь войти внутрь. Их лица были красноречивее всяких слов. Через полчаса дверь отворилась, и ревизор вышел. Он был всё так же спокоен. Взглянув на сгрудившихся сановников, он тихо сказал: «Господа, мне потребуются ваши отчёты за последние три года. И возможность осмотреть все вверенные вам учреждения. Прошу подготовиться». Ни упрёка, ни гнева в его голосе не было. Была лишь неумолимая официальная холодность, которая страшнее любой брани. В этот момент каждый из них понял, что игра в поддавки закончилась. Перед ними был не Хлестаков, которого можно накормить и обмануть, а профессионал, чья работа — находить обман. Начались дни, похожие на медленное, мучительное пробуждение после дурного сна. Ревизор, которого звали Александр Иванович, не торопился. Он методично посещал каждое учреждение, подолгу беседувал с мелкими чиновниками, писцами, даже с уборщицами. Он осматривал казённые склады, пересчитывал арестантов в остроге, проверял больничные книги и школьные журналы. Он не брал взяток — более того, на предложение Земляники «проверить качество местных курительных смесей» лишь поднял брови, отчего тот едва не сгорел со стыда. Его молчаливое присутствие действовало, как яркий луч света в тёмной комнате, где копошатся тараканы. Всё грязное, нелепое и украденное вдруг стало видно невооружённым глазом. Город заволновался. Сначала чиновники, потом купцы, наконец, все жители почувствовали, что почва уходит из-под ног. Прежние правила, где всё решали связи и мешок монет, перестали работать. Начались странные и невиданные дела. Судья Ляпкин-Тяпкин впервые за десять лет велел убрать из зала заседаний охотничьих собак и повесить на стену законы, которые до этого служили лишь для затыкания щелей в окнах. В больницах внезапно появились чистые простыни, а пациентов перестали кормить одной лишь капустой. В училищах Хлопов, дрожа от страха, отчитал учителя за его вечные гримасы и велел начать, наконец, преподавать историю, а не только пугать детей. Но самое удивительное происходило с простыми людьми. Первым осмелел унтер-офицерская вдова, которую когда- то высекли по ошибке. Она не стала нести взятку или просить заступничества у жены городничего. Она просто написала заявление и положила его на стол ревизору. За ней потянулись другие: купец, у которого отняли сукно для мундиров; мастеровой, которого заставили бесплатно работать на чиновника; солдатка, не получавшая пенсию. Стена страха и безгласия, которую так бережно возводили годами, дала трещину. Люди, видя, что на крик о помощи теперь могут услышать, начали кричать. Городничий тем временем переживал свою личную драму. Он не спал ночами, просиживал над бумагами, которых не читал годами, и понимал, что оправдаться нечем. Его жёсткая власть, построенная на хитрости и грубости, рассыпалась в прах. Даже жена и дочь, ещё недавно мечтавшие о столичных франтах, теперь смотрели на него с немым укором. Марья Антоновна, потерявшая блестящего «жениха» Хлестакова, однажды спросила отца: «Папенька, а если бы мы жили честно, нам бы теперь нечего было бояться?». Городничий не нашёл что ответить. В его голове беспорядочно метались мысли о службе, о будущем, о сибирской глуши, куда, как ему казалось, он уже мысленно сослан. Кульминацией стало общее собрание, на которое ревизор пригласил всех чиновников и представителей города. Оно проходило не в бальной зале, а в самой большой комнате присутственных мест. Александр Иванович не кричал и не обличал. Он просто зачитал сухой, подробный отчёт о том, что увидел: о недостачах, о беззакониях, о вопиющей халатности. Каждому факту находилось документальное подтверждение — записи, показания, цифры. Это был не гневный памфлет, а точный диагноз неизлечимой болезни. Когда он закончил, в зале стояла гробовая тишина. Даже купцы, привыкшие всё покупать, понимали — на этот раз купить ничего нельзя. Что же произошло после этого? Город не перевернулся в один день. Не пришли новые, идеальные начальники. Но произошло нечто более важное — изменился сам воздух, которым здесь дышали. Страх, который раньше исходил от власти к людям, теперь сменился другим страхом — страхом власти перед законом. Чиновники, оставленные на своих местах под строжайшим контролем из губернии, начали, скрипя сердцем, делать то, что должны были делать всегда. Дороги стали понемногу чинить, мост через речку укрепили, в больницу назначили нового доктора. Изменились и люди. Они уже не шли с поклоном и мешком к городничему, зная, что решение зависит не от его милости. Анекдот о Хлестакове, которым сначала все стыдились, стал походить на старую сказку — поучительную и немного нелепую. Он напоминал о времени, когда весь город, от вершины до низа, жил в огромной, общей лжи. Теперь эта ложь была разоблачена и вынесена на свет. Было стыдно, тяжело, но стало возможно дышать полной грудью. На прощание ревизор сказал городничему одну фразу: «Служба — не кормление, а обязанность. Запомните это». Карета уехала так же тихо, как и приехала. Но город, который она оставила behind, был уже другим. Он был таким же неказистым, с теми же кривыми домами, но в нём поселилась надежда, что правда — не призрак и не проезжающий франт, а что-то реальное, чего можно и нужно добиваться. И когда следующей весной на главной площади наконец-то посадили деревья, а не развели грязь, многие видели в этом маленький, но важный символ. Символ того, что жизнь, даже самая запущенная, может начать меняться к лучшему, если в ней появляется хоть луч настоящей, неподкупной справедливости.