Одиночество в творчестве и жизни М. Ю. Лермонтова и А. С. Пушкина

Когда мы открываем томик стихов Пушкина или Лермонтова, нас встречают яркие образы, мятежные герои и бескрайние русские просторы. Но если читать внимательно, за этим внешним блеском можно разглядеть глубокую и тихую печаль – печаль одиночества. Она разная у двух великих поэтов, но она стала тем подземным ключом, из которого питались их творческие силы. Один – золотой, солнечный, но всё равно отрезанный от мира своим величием. Другой – сумрачный, холодный, рожденный для конфликта с целым светом. Их судьбы и стихи говорят нам, что одиночество не всегда пустота, иногда оно – горнило, в котором выплавляется настоящая поэзия.
Александр Сергеевич Пушкин – это первое имя в русской литературе. Его называют солнцем, и это справедливо: его стихи светятся теплом, жизнерадостностью, любовью к миру. Но даже солнце иногда скрывается за тучами. Одиночество Пушкина было особенным, его можно назвать «одиночеством на вершине». Он был так гениален, так быстро взлетел на недосягаемую высоту, что вокруг него часто возникала пустота. Его понимали далеко не все даже среди друзей-литераторов. Он был первым, он прокладывал путь, и шел по этому пути часто впереди всех, один. В раннем стихотворении «К друзьям» он уже писал: «Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море». Это не жалоба слабого человека, это осознание тяжести выбранной дороги – дороги поэта-пророка.
Пушкинское одиночество часто было связано с мыслями о своем особом предназначении. В стихотворении «Пророк» он описывает, как обычный человек, через страшную муку перерождения, становится глашатаем высших истин. Но какая цена этому? «В пустыне мрачной я влачился», – говорит поэт. Пророк отвержен людьми, он живет в духовной пустыне, потому что его слова – это огонь, который может и очищать, и жечь. В его шедевре «Осень» мы находим другие, более личные оттенки. Пушкин любил осень, время творческого подъема, но также время увядания и тишины. «И забываю мир – и в сладкой тишине я сладко усыплен моим воображением», – пишет он. Это одиночество творчества, когда поэт намеренно отгораживается от шума жизни, чтобы в тишине услышать музыку стихов. Даже в любовной лирике, полной нежности, иногда проскальзывает эта тема: любимая женщина часто остается недостижимым идеалом, «гением чистой красоты», который живет в душе поэта отдельно от реального мира. Пушкин не был мизантропом, он страстно любил людей, жизнь, друзей. Но масштаб его души и таланта создавал вокруг него невидимый барьер, который он ощущал особенно сильно в моменты раздумий и творчества.
Михаил Юрьевич Лермонтов – это совсем другая история. Если Пушкин – солнце, то Лермонтов – его мрачная, но блистающая луна. Его одиночество не было следствием высоты, оно было его природой, его сущностью. Он родился с этим чувством, как будто с холодом в сердце. С самого детства, потеряв мать, рано познав непонимание, он чувствовал себя чужим в любом окружении. Его одиночество – это одиночество бунтаря, демона, который смотрит на мир с презрением и тоской одновременно. Он не стремился быть первым среди равных, он стремился быть против всех. В знаменитом «Парусе» этот мотив звучит как кредо: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!». Парус – это сам поэт. Он бежит от тихой гавани (от обывательской жизни, от покоя), он жаждет шторма (конфликта, страдания), потому что только в этой борьбе он чувствует себя живым. Но обратите внимание: парус один. Он одинок в своем мятеже.
Лермонтов довел тему одиночества до абсолютной, почти космической степени. В стихотворении «Выхожу один я на дорогу» мы видим не социальное, а экзистенциальное одиночество человека перед лицом всей Вселенной. «Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит». Человек здесь – крошечная точка в бесконечном, прекрасном и безразличном мире. Он жаждет не жизни, не любви, а странного, вечного покоя: «чтоб в груди дремали жизни силы, чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь». Это желание слиться с природой, уйти от человеческого мира, который причиняет лишь боль. Его герои – яркое воплощение этой идеи. Печорин из «Героя нашего времени» – это человек, который отравлен одиночеством. Он анализирует себя, играет с людьми, но не может найти место в жизни, потому что нигде не чувствует связи с другими. Он сам говорит: «Я сделался нравственным калекой. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть». Демон из поэмы Лермонтова – это уже сверхчеловеческий символ отверженности. Он, бесконечно могущественный и вечный, страдает от невозможности любви и общения, от проклятия быть всегда одним.
Интересно сравнить, как два поэта видят общество и свое место в нем. Пушкин, даже чувствуя свое особое положение, стремился к гармонии. Его идеал – это свободное, но укорененное в культуре и истории существование. Он писал: «Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать». Страдание здесь – часть полноценной жизни, а не ее отрицание. Лермонтов же видел общество как врага, как ложную, пустую толпу. Его знаменитое «На смерть поэта», где он обвиняет в гибели Пушкина не только Дантеса, но и весь высший свет, крик боли и гнева человека, который не видит для себя места в этом «свете». «Погиб поэт! – невольник чести – Пал, оклеветанный молвой». Лермонтов чувствовал себя наследником не только пушкинского таланта, но и его трагической отверженности, умноженной на свою собственную, лермонтовскую, ярость.
Одиночество питало их творчество, но оно также и губило их. Для Пушкина оно стало одной из причин той глубокой усталости и горечи, которые накапливались к последним годам жизни. Он искал уединения в деревне, но также жаждал простого человеческого участия. Его смерть от пули Дантеса – это, в каком-то смысле, следствие того положения, в которое он был поставлен своим гением и завистью света. Лермонтов прожил с одиночество как с врожденной болезнью. Его стихи – это крики, попытки выговорить эту боль. Но эта боль и его вызывающее поведение привели к постоянным конфликтам, ссылкам и, в конце, к той дуэли на Кавказе, которая оборвала его жизнь так же внезапно, как пушкинскую. Они погибли молодыми, и в их гибели есть отражение их внутренней разобщенности с миром.
Что же дало русской литературе и нам, читателям, это одиночество двух гигантов? Оно дало глубину. Без этой внутренней боли Пушкин мог бы остаться только легким, изящным стихотворцем. Без своего демонического отчуждения Лермонтов не создал бы тех страшных и прекрасных образов мятежной души. Их одиночество научило нас понимать сложность человеческой психологии. Они показали, что даже самый сильный, самый талантливый человек может быть бесконечно несчастлив внутри. Они превратили личную боль в общественное достояние – в стихи, которые учат нас чувствовать и сочувствовать.
В конце можно вспомнить еще одно сравнение. Пушкин, как могучий дуб, стоял один на открытой равнине, гордый и прекрасный, но его корни глубоко вросли в русскую землю, он был частью этого мира. Лермонтов, как сосна на голой скале, рос в отчуждении, его корни цеплялись за камень, он был частью бури и непогоды. Оба были одиноки, но их одиночество породило не пустоту, а целые миры – мир пушкинской гармонии и светлой печали, мир лермонтовской дисгармонии и мрачного огня. Когда мы читаем их сегодня, мы прикасаемся не только к великой поэзии, но и к вечной человеческой теме – теме души, которая, даже находясь в центре внимания, даже создавая шедевры, может оставаться в самой сердцевине своей – бесконечно одинокой. И в этом парадоксе – вся их сила и вся их трагедия.