Определить отношение Евгения Онегина к труду, творчеству, чтению и природе

Роман Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин» — это, как говорят, энциклопедия русской жизни. Но это еще и энциклопедия человеческой души, ее возможностей и, увы, ее пустот. Главный герой, Евгений Онегин, — человек необыкновенно одаренный умом и чувствами, но при этом глубоко несчастный, скучающий, лишний. Его отношения с трудом, творчеством, чтением и природой как раз и раскрывают перед нами трагедию целого поколения, которое не смогло найти себе применения в жизни.
С самого начала Пушкин показывает нам, что Евгений Онегин — барин, привыкший к праздности. К труду, в обычном понимании этого слова, он не приучен вообще. Его день начинается далеко за полдень, а все «труды» ограничиваются светскими развлечениями: «Три дома на вечер зовут». У него нет никакой потребности что-то создавать своими руками, зарабатывать на хлеб, служить отечеству. Он пробовал писать, но «труд упорный ему был тошен». Он пытался читать экономические труды, чтобы понять, как управлять имением, но нашел это скучным и заменил старый порядок оброком, что было прогрессивно, но сделано скорее от лени и нежелания вникать. Его отношение к труду — это полное презрение, как к чему-то низкому, недостойному его ума. Труд для него — это то, что делают другие: слуги, крестьяне, чиновники. Сам же он, получив наследство, избавил себя от всякой необходимости что-либо делать. И в этом его главная беда. Его ум и энергия, не находя выхода в настоящем деле, обращаются внутрь и грызут его самого, порождая ту самую «русскую хандру».
Если с трудом все ясно, то с творчеством сложнее. Онегин не был творцом, но в нем были задатки. Пушкин отмечает: «Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить». Это шутка, но за ней правда: систематического образования, глубокого погружения в искусство у него не было. Однако он был «глубокий эконом», знал историю, мог поддержать умный разговор. Он был способен на сильные чувства, которые и есть основа творчества, но эти чувства в нем задавлены светской жизнью. Самый яркий пример — его реакция на признание Татьяны. Он мог бы написать ей в ответ стихи, полные страсти, как это сделал бы романтический герой. Но нет. Он произносит правильную, рассудочную, жестокую «проповедь». Его душа как бы окаменела, творческий порыв подменен холодным расчетом. Даже в конце романа, когда он, охваченный настоящей страстью, пишет Татьяне письма, это скорее поток отчаяния, чем творческое самовыражение. Он использует готовые формулы, язык чужой страсти, как отмечает сам Пушкин. Онегин не творец, он — потребитель и критик чужих творений, и это его ограничивает.
Зато с чтением у Онегина особая, очень важная связь. Он был, как пишет Пушкин, «отменною душою». Он читал Адама Смита, Руссо, Байрона. Книги сформировали его мировоззрение, сделали его скептиком и индивидуалистом. Он судил мир и людей сквозь призму прочитанных страниц. Именно книги во многом отравили его. Он примерял на себя маску разочарованного байронического героя, Чайльд-Гарольда, и эта маска приросла к его лицу. В библиотеке Онегина в его петербургском кабинете мы видим целый мир: портрет Байрона, столбик с «пестрым чугуном» — статуэткой Наполеона. Это не просто украшения, это идолы. Он жил по книгам, видел в жизни то, о чем читал. И когда реальность не совпадала с книжными схемами, он отворачивался от нее со скукой. Его отказ Татьяне — это тоже во многом книжный поступок, попытка сыграть роль благородного, но холодного человека, который не хочет обмануть доверие неопытной девушки. Чтение дало ему знания, но отняло простоту и искренность чувств. Оно отделило его от живой жизни непроницаемой стеной цитат и чужих мыслей.
Интересно и его отношение к природе. Приехав в деревню, он поначалу находит ее милой: «Два дня ему казались новы уединенные поля». Но эта новизна быстро проходит. «На третий роща, холм и поле его не занимали боле». Для него, жителя города, светского льва, природа — это декорация, а не живой мир. Он не умеет в ней жить, не чувствует ее ритма. В знаменитом описании времен года, когда Пушкин с такой любовью говорит о русской зиме: «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник», — Онегин лишь плотнее кутается в шинель. Он равнодушен к красоте пейзажа. Ему скучно и в деревне. Природа не становится для него источником утешения или вдохновения, как для Татьяны, которая чувствует себя в лесу как дома, разговаривает с деревьями, верит в народные приметы. Онегин же отгорожен от этого мира своим европейским образованием и скепсисом. Он видит в природе лишь смену сезонов, которая отмечает томительное течение времени его бесполезной жизни.
Однако было бы несправедливо сказать, что Онегин совсем безнадежен. Кризис наступает после дуэли с Ленским. Убийство друга (а Ленский был, пожалуй, единственным близким ему человеком, хоть и не до конца понятым) потрясает его. Он отправляется в путешествие. И здесь, глядя на величие Кавказа, на бурное Черное море, он на минуту как будто оживает: «Как я завидовал волнам, бегущим бурной чередою с любовью лечь к ее ногам!». Природа наконец-то рождает в нем сильное, невыдуманное чувство — отчаяние и тоску по утраченной любви. Это момент прозрения, когда книжные штампы отступают перед голосом настоящей души.
Вернувшись в Петербург и встретив Татьяну замужней княгиней, он окончательно просыпается. Любовь к ней — это уже не игра, не скука, а всепоглощающая страсть. И вот тут, в финале, все элементы складываются воедино. Его энергия, которую он не мог направить на труд, обрушивается на одно-единственное чувство. Его критический ум, натренированный чтением, служит теперь лишь тому, чтобы мучить себя анализом прошлых ошибок. Природа больше не существует для него — весь мир сузился до образа Татьяны. И даже творческий порыв, наконец, прорывается в тех самых письмах, хоть и несовершенных, но искренних.
Таким образом, отношение Онегина к труду, творчеству, чтению и природе показывает нам путь души от мертвенности к попытке возрождения. Он начинал как полный эгоист, для которого труд — удел рабов, творчество — забава дилетантов, чтение — источник модных поз, а природа — скучная глушь. Но жизненные потрясения — отвергнутая им чистая любовь, пролитая кровь друга, потерянные годы — заставляют его пересмотреть все. Он так и не нашел своего настоящего дела в жизни, его творческий потенциал так и не раскрылся полностью, книги в итоге его подвели, а природа не приняла. Но он наконец-то начал чувствовать по-настоящему. Его трагедия в том, что это прозрение пришло слишком поздно. Он, как тот узник, который вдруг увидел свет, но уже не может выйти на свободу, потому что дверь захлопнулась. Пушкин оставляет его «в минуту, злую для него», и мы не знаем, что будет дальше. Но сам факт этой внутренней бури, этой страсти, которая смела всю прежнюю скуку, говорит о том, что душа Онегина не погибла окончательно. Она просто слишком долго спала, усыпленная праздностью и равнодушием ко всему, что делает жизнь полной и настоящей.