Сочинение Счастливый конец к роману Достоевского «Бедные люди»

Ветер крутил по дворам осенние листья, словно те самые письма, что летали между Варенькой Доброселовой и Макаром Девушкиным. Их история, полная слез, бедности и тихого отчаяния, казалось, оборвалась на самой печальной ноте. Варенька уехала с господином Быковым, а Макар Алексеевич остался один в своем углу, с разбитым сердцем и пустотой вместо будущего. Но что если наша история на этом не закончится? Что если судьба, так часто бывающая жестокой к бедным людям, сделает неожиданный поворот и подарит им счастливый конец?
Прошло несколько месяцев после того рокового отъезда. Зима в Петербурге стояла лютая, морозная, точно выдуманная злым сказочником. Макар Алексеевич почти не выходил из своей каморки. Работа переписчика бумаг шла из рук вон плохо, руки дрожали, глаза плохо видели от постоянных слез. Он все перечитывал письма Вареньки, и каждый раз сердце его сжималось от боли. Казалось, жизнь потеряла всякий смысл. Иногда он смотрел в заиндевевшее окошко и думал: а что сейчас с его «маточкой», с его «ангелом»? Тепло ли ей в той далекой степной усадьбе? Добр ли к ней этот Быков?
А Вареньке в это время было очень холодно, хотя печи в большом доме топили исправно. Холодно было на душе. Господин Быков оказался именно таким, каким его и описывали, — суровым, властным, думающим лишь о своем имении и продолжении рода. Он женился на ней только ради наследника, и теперь, когда его цель была достигнута, Варенька стала для него почти невидимой обузой. Ей было одиноко среди бескрайних снежных полей. Она часами сидела у окна, вспоминала свою маленькую комнатку в Петербурге, заботу Макара Алексеевича, его трогательные, нелепые и такие родные подарки. Она писала ему письма в своем сердце, но отправить их не могла и не смела. Ее единственной отрадой был маленький сын, но и за ним ухаживали в основном няньки.
Однажды вечером, разбирая старые вещи, она нашла на дне сундука книжку — ту самую, «Станционного смотрителя» Пушкина, подаренную когда-то Макаром Алексеевичем. Она взяла ее в руки, и будто живой образ бедного, сгорбленного чиновника встал перед ней. Слезы затуманили глаза. В этот момент она поняла, что настоящее богатство — не в имениях и не в положении, а в той бескорыстной, теплой любви, которую она оставила там, в бедном петербургском переулке. И она приняла решение. Тихое, но твердое, как камень. Она должна написать. Хоть одно письмо. Хоть одно слово.
В то же самое время судьба готовила сюрприз и для Макара Алексеевича. В конторе, где он служил, произошли перемены. Старый начальник, человек черствый, ушел на покой. А новый, еще молодой, оказался не чужд состраданию. Заметив, как худ и несчастен старейший переписчик Девушкин, он однажды вызвал его к себе. Не для выговора, а для разговора. Он расспросил Макара Алексеевича о жизни, и тот, не сдержавшись, в простых, сбивчивых словах поведал о своей любви и потере. Начальник слушал молча, а потом сказал: «Жизнь длинна, Макар Алексеевич. Иной раз кажется, что все кончено, а на деле все только начинается». Он не дал денег — это унизило бы Девушкина, — но дал ему более важную вещь: небольшую, но постоянную прибавку к жалованью и поручение вести аккуратные записи в новой книге, работу почетную и не такую изнурительную.
Эта капля человеческого участия словно оживила Макара Алексеевича. В нем снова затеплилась надежда. Он привел в порядок свой вицмундир, починил сапоги и стал понемногу выглядывать в мир. И вот в один из таких дней, зайдя на почту отправить исполненную бумагу, он с замиранием сердца увидел на конторке толстый конверт. Почерк был знакомый до боли, женский, аккуратный. Его рука задрожала так, что едва не выронила драгоценную бумагу. Это было письмо от Вареньки.
Она писала о тоске, о холоде души, о том, как ошиблась, приняв долг за спасение. «Милый мой Макар Алексеевич, — стояли дрожащие строки, — я теперь поняла, что счастье мое было не в будущем, которое я себе придумала, а в прошлом, которое я с Вами разделила. Вы были моим настоящим отцом и самым верным другом. Простите ли Вы Вашу неразумную Вареньку?» Она не просила его приехать, не жаловалась на мужа открыто, но между строк читалось такое отчаяние и раскаяние, что Макар Алексеевич не раздумывал ни минуты.
Он продал все свои малоценные пожитки, взял небольшой аванс у сочувствующего начальника и, не сказав никому ни слова, отправился в дальний путь. Дорога была долгой и трудной. Тряский дилижанс, холодные ночлеги, скудная еда — все это было ничтожно по сравнению с целью, которая светилась впереди, как путеводная звезда. Он ехал спасать свое дитя, свою Вареньку.
Приехав в уездный городок, он не решился сразу явиться в усадьбу Быкова. Он снял крохотную комнатку у местной вдовы-солдатки и стал выяснять, как живут в большом доме. Новости были неутешительные: Быков часто бывал в отъездах по делам, а молодая барыня жила очень уединенно и казалась несчастной. Однажды, дождавшись, когда хозяина не будет дома, Макар Алексеевич, дрожа от волнения, послал Вареньке короткую записочку через добрую кухарку. Всего несколько слов: «Я здесь. Ваш старый друг М.Д.»
То, что произошло потом, было похоже на чудо. Варенька, получив записку, не поверила своим глазам. А потом, накинув простую шаль, она почти выбежала в сад, к калитке, где в сумерках, съежившись от холода, стоял тот самый, родной, дорогой человек. Они не могли говорить. Они просто смотрели друг на друга сквозь слезы, и этих слез было больше, чем всех слов на свете. Варенька бросилась к нему, как когда-то маленькой девочкой, и он обнял ее, гладя по голове, как свое потерянное и вновь обретенное сокровище.
Дальше все решилось удивительно быстро. Господин Быков, узнав о «визите какого-то старика-чиновника», пришел в ярость. Но его гнев столкнулся с неожиданной твердостью Вареньки. Она, всегда такая тихая и покорная, вдруг сказала, что хочет уехать. Она не требовала ничего из его богатств, только просила отпустить ее с сыном. Быков, человек расчетливый, после недолгих раздумий махнул рукой. Ребенок, наследник, оставался с ним — этого он не уступил. Но от несговорчивой, тоскующей жены он был не прочь избавиться. Он дал ей небольшую сумму «на обзаведение» и согласился на развод, который в тех краях и при его связях можно было устроить.
И вот весной, когда снег уже сошел с петербургских крыш, а по каналам поплыли первые льдинки, два знакомых силуэта снова появились на улицах города. Макар Алексеевич Девушкин и Варварка Алексеевна. Они сняли небольшую, но светлую квартирку из двух комнаток на окраине. На сей раз не как покровитель и бедная родственница, а как самая настоящая семья. Вернее, как отец и дочь, которых связывали узы крепче кровных.
Варенька, окрепшая духом после испытаний, стала брать работу — шитье и рукоделие. Ее изделия ценились за изящество и аккуратность. Макар Алексеевич, с новыми силами и уважением на службе, уже не чувствовал себя жалким, никчемным человеком. Он был нужен. Он был опорой. Их жизнь была по-прежнему бедна, они считали каждую копейку, но в их доме царило то, чего не купишь ни за какие деньги — мир, покой и взаимная любовь.
По воскресеньям они ходили гулять в Летний сад. Макар Алексеевич важно шел под руку с Варенькой, гордясь и счастливый. Они говорили о книгах, которые теперь могли позволить себе брать в библиотеке, строили скромные планы на будущее. Иногда грусть накрывала Вареньку при мысли о сыне, но Макар Алексеевич тихо гладил ее по руке и говорил: «Всякое бывает, маточка. Он вырастет, узнает правду и найдет свою мать. А пока у него есть мысль о тебе, а у тебя есть наша жизнь».
Их окно, прежде темное и унылое, теперь по вечерам светилось теплым огоньком лампы. За самоваром они пили чай, делились впечатлениями за день, и Варенька часто, глядя на своего старого друга, думала, что настоящее счастье — это не бурные страсти и не богатство. Это — тихая гавань. Это — когда есть человек, который примет тебя любой, поймет без слов и будет рядом вопреки всем бурям и бедам. Это и есть тот самый счастливый конец, который они выстрадали, вымолили и заслужили своей чистой, бедной, но великой любовью.
Так и жили они дальше — две одинокие души, нашедшие друг в друге целый мир. И если бы кто-то спросил Макара Алексеевича, счастлив ли он, он, наверное, смутился бы, заерзал пуговицами на своем вицмундире и тихо ответил: «Да, слава Богу. Очень даже. У меня теперь все есть». А в его глазах светилось бы спокойное, глубокое счастье человека, который нашел свое место в жизни и смог защитить то, что было для него дороже всего на свете.