Сочинение Библейские мотивы в поэме Ахматовой «Реквием»

Поэма Анны Ахматовой «Реквием» — это больше, чем просто стихи. Это крик материнской души, скорбь целой страны, превращённая в камень слов. Когда я впервые прочитал ее, меня поразила не только страшная правда о том времени, но и какая-то огромная, древняя сила, которая звучит в каждой строчке. Позже я понял: эта сила — отголосок самой Библии. Ахматова смогла рассказать о личной боли так, что она стала похожа на вечные истории страдания и веры, знакомые человечеству тысячелетия.
Само название — «Реквием» — указывает на заупокойную мессу, на молитву. Но в поэме нет церковных стен, нет привычного обряда. Мессу служит сама жизнь, а храмом становится холодная тюремная очередь. И здесь возникает первый и самый главный библейский образ — образ Матери, стоящей у креста. Лирическая героиня Ахматовой — это и она сама, ждущая сына, и все женщины, с которыми она делила это страшное ожидание. Она сравнивает себя с «стрелецкими женками», но за этим сравнением встаёт тень другой Матери — Девы Марии, смотревшей на муки своего сына.
Это прямо звучит в строке: «Магдалина билась и рыдала, ученик любимый каменел, а туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел». Ахматова не просто цитирует Евангелие. Она ставит себя и других матерей на это самое место молчаливого, абсолютного горя. Её героиня не рыдает и не кричит — она окаменевает от боли, и в этом окаменении больше библейской мощи, чем в любых воплях. Её страдание приравнивается к священному, оно становится частью вечной истории жертвы.
Вся поэма пронизана ощущением конца света, Апокалипсиса. Но это не грандиозные видения огня и чудищ, а будничный, от того ещё более жуткий крах всего мира. «Перед этим горем гнутся горы, не течёт великая река» — это же почти прямое повторение образов из пророческих книг Библии, где при виде Божьего гнева содрогается сама природа. Мир в «Реквиеме» теряет свои цвета, превращается в тюремный камень и ленинградскую мглу. Звезды смерти, желтый лучик свечи упавший на темницу — всё это детали мира, сошедшего с ума, мира, над которым словно бы перестали действовать законы милосердия.
Интересно, что героиня говорит о своем горе не как о случайности, а как о чём-то предначертанном, почти как о крестном пути. «Уводили тебя на рассвете…» — это начало её Голгофы. Она принимает эту боль как свою неизбежную долю: «Нет, это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так не могла». Но потом приходит смирение и страшная сила: «Показать бы тебе, насмешнице и любимице всех друзей, царскосельской весёлой грешнице, что случится с жизнью твоей…». Она смотрит на свою прошлую, легкомысленную жизнь как бы со стороны, как на жизнь другого человека. В этом тоже есть библейский мотив — мотив испытания, которое переплавляет человека, заставляя его полностью переродиться.
Важнейшим мотивом становится память. «А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне…» — знаменитое окончание поэмы. Но памятник этот она просит поставить не у моря, где она родилась, и не в царскосельском саду, а там, где она триста часов простояла, — у тюремных стен. Это желание — тоже в духе Библии. В Ветхом Завете пророки часто ставили камни в память о важных событиях, чтобы будущие поколения не забывали. Ахматова делает то же самое — она ставит словесный памятник не себе, а всем страдальцам, всем, кто стоял в тех очередях. Она становится голосом тех, кто лишён голоса, — а разве не это одна из главных задач пророка?
Особенно сильно меня всегда трогает место, где она говорит о своём возможном забвении. Пусть закроют лицо, «как истёртый платок», пусть забудут имя — только бы помнили, только бы читали эту историю. Здесь нет гордыни поэта, здесь есть жертвенность матери, которая готова стереть себя, лишь бы сохранилась правда. Это напоминает историю о женщине, которая помазала ноги Христа драгоценным миром — её поступок тоже был назван памятником ей, который будут помнить везде, где проповедовать будут Евангелие. Ахматова своим «Реквиемом» тоже совершает такое помазание — помазание миром памяти всех погибших и замученных.
Библейские мотивы в поэме не делают её религиозным произведением в узком смысле. Церкви здесь нет, привычной молитвы — тоже. Но есть вера. Вера не в догмы, а в силу человеческого духа, в необходимость памяти, в то, что даже в кромешном аду страдание имеет высший смысл. Ахматова берёт древний, веками накопленный язык для описания скорби — язык Библии — и наполняет его конкретной, страшной и героической болью своего времени.
Читая «Реквием», я понимаю, почему эту поэму называют великой. Она говорит о тридцатых годах прошлого века, но звучит так, будто написана во времена египетского плена или вавилонского изгнания. Потому что Ахматова смогла поднять личную трагедию до уровня трагедии всемирной, найти для неё самые мощные и вечные образы. Её мать у тюремной стены — это и мать двадцатого века, и мать всех веков, стоящая у креста своего ребёнка. И в этом страшном единстве — её бессмертие и её утешение. Скорбь, высказанная такими словами, уже не может быть беспросветной — в ней самой рождается свет памяти и предостережения будущему.