Сочинение Почему Базарову следовало бы быть потактичнее с Кирсановым

В тот день, когда Евгений Базаров впервые появился в Марьино, воздух в усадьбе словно стал гуще и холоднее. Это ощущал не только Павел Петрович Кирсанов, но, кажется, даже старые липы в парке и сонные псы на крыльце. С первых же минут между гостем и хозяином пробежала незримая искра будущего пожара. Оглядываясь теперь на ту роковую ссору у столика для преферанса, я всё чаще думаю: а что, если бы Базаров выбрал иную дорогу? Не путь открытой вражды, а тропу такта? Ведь быть тактичным — это не значит быть слабым или отказываться от своих убеждений. Это умение видеть в другом, даже в самом непримиримом оппоненте, прежде всего человека.
Павел Петрович был для Базарова живым воплощением всего отжившего, с чем он, нигилист и разночинец, пришёл бороться. Аристократ до кончиков ногтей, чья жизнь была построена на принципах, которые Евгений считал пустыми. И Базаров, с присущей ему прямотой, обрушил на Кирсанова весь груз своего презрения. Он назвал его «уездным аристократичкой», высмеял его «принсипы», его изящные манеры и даже его любимые духи. Каждое слово было подобно уколу булавки в надутое самолюбие Павла Петровича. Но за этой язвительностью Базаров не разглядел главного — боли. За щегольским фраком и холодной вежливостью скрывался человек с глубоко искалеченной судьбой, несчастной любовью, проживающей жизнь в строгом ритуале, чтобы забыться.
Быть тактичнее — это не значило льстить или соглашаться. Это значило бы увидеть за противником его историю. Представьте на минуту, что вместо колкости о ненужности искусства Базаров, заметив томик Пушкина, мог бы сказать: «Я, Павел Петрович, не разделяю вашего восхищения этими стихами. Для меня они — праздная игра. Но я уважаю, что для вас они, видимо, имеют иное значение». Такая фраза, сохраняя всю принципиальность позиции, обезоружила бы атаку. Она перевела бы спор из плоскости личных выпадов в плоскость идей. Кирсанов, лишённый повода для оскорблённой гордости, возможно, был бы вынужден спорить по существу, а не защищать свой раненый гонор.
Их столкновение было не просто конфликтом «отцов и детей». Это была встреча двух одиночеств. Базаров, отрицающий всё, кроме науки и труда, одинок в своём отрицании. Кирсанов, цепляющийся за прошлое как за спасательный круг, одинок в своём прошлом. Такт мог бы стать тем мостом, через который они, не сближаясь, смогли бы просто разглядеть друг в друге это одиночество. Понимание этого не требует измены своим идеалам. Оно требует лишь человеческого участия, той самой «росинки симпатии», которую Базаров так яростно изгонял из себя.
Главная трагедия Базарова в том, что его нетактичность, его нарочитая грубость были броней. Он боялся показаться мягким, сентиментальным, «романтиком» — всем тем, что презирал. Но истинная сила не в том, чтобы ломать всё на своём пути напролом, а в умении выбирать форму противостояния. Можно сокрушить противника насмешкой и унизить его, а можно — весом аргументов и спокойной уверенностью, которые ранят куда глубже. С Кирсановым произошло первое. Павел Петрович, оскорблённый до глубины души, ухватился за пустяковый предлог — отношение к аристократии — чтобы вызвать Базарова на дуэль. Эта дуэль стала не благородным поединком идей, а фарсом, комедией раненого самолюбия. Будь Базаров тактичнее, этого нелепого и опасного фарса можно было избежать.
Последствия этой нетактичности отозвались эхом во всей жизни Евгения. Конфликт с Кирсановым накалил атмосферу в Марьино до предела, сделав пребывание Базарова там невыносимым. Это косвенно подтолкнуло его к поспешному отъезду, к тому визиту к родителям, где он заразится роковой болезнью. Жёсткость, проявленная к старикам Кирсановым, оттолкнула от него и Аркадия, который, хоть и поддался обаянию друга, всё же был сыном этого дома и не мог бесконечно терпеть его унижение. Одиночество Базарова только усугубилось.
Более того, своим поведением Базаров дал Павлу Петровичу лёгкую победу. Ведь в глазах Николая Петровича, Фенечки, даже слуг, грубый и насмешливый гость сам стал выглядеть отрицательным героем, почти хамом. Идеи нигилизма, которые он нёс, затмились его личной невоспитанностью. Люди судили не о его взглядах на науку или общество, а о том, как он обидел пожилого человека. Такт был бы здесь лучшей защитой его же собственных убеждений. Он позволил бы отделить личность от идеи и заставить окружающих спорить с сутью, а не с манерой.
В конце концов, быть тактичным — это признак внутренней зрелости и уверенности. Юношеский максимализм Базарова, его желание всё ломать и отрицать — это порыв, понятный для его возраста и эпохи. Но истинно сильная личность умеет учитывать обстоятельства. Она знает, что можно быть твёрдым в цели, но гибким в средствах. В тихом кабинете Марьино не было ни крестьян, ни толпы учеников, перед которой нужно было демонстрировать свою революционность. Там был пожилой, несчастный человек, чей мир рушился. Достаточно было просто не бить по больным местам.
Перед смертью Базаров многое переосмыслил. Он понял ненужность своей любви к Одинцовой, свою ненужность России, которую так хотел переделать. Хочется верить, что в эти последние мгновения он понял бы и тщетность той ненужной жёсткости, которую проявил к старшему Кирсанову. Ведь их противостояние не принесло пользы ни ему, ни его идеям. Оно лишь посеяло горечь и привело к нелепой дуэли.
Таким образом, если бы Базаров был тактичнее с Павлом Петровичем Кирсановым, возможно, не изменился бы ход истории и не поменялись бы их принципы. Но изменилась бы атмосфера. Исчезла бы личная, мелочная вражда, уступив место более чистому, идеологическому противостоянию. Базаров сохранил бы внутреннее спокойствие и, кто знает, возможно, больше сил для своего настоящего дела. Он доказал бы, что сила новой мысли — не в грубости, а в своей неодолимой правоте. А Павел Петрович, лишённый образа хамоватого врага, возможно, был бы вынужден сражаться с самой идеей, а не с её крикливым носителем. И в этом честном поединке взглядов, без обид и вызовов на дуэль, проиграл бы всё равно он — потому что его время безвозвратно уходило. А такт Базарова лишь ускорил бы это осознание, сделав прощание старого мира с новым не таким болезненным и более достойным.