Сочинение Как Онегин проводит время в театре

Огромный зал театра наполнялся гулом. Золото лепнины, красная бархатная обивка кресел, сияние люстр – всё это создавало мир особенный, праздничный, далекий от обыденности. Евгений Онегин, войдя в ложу, привычно окинул взглядом это пространство. Он был здесь частым гостем, но не потому, что горячо любил искусство. Театр для него был еще одним местом, где можно было продемонстрировать себя, где можно было смотреть и быть увиденным.
Онегин занимал свое место с той легкой небрежностью, которая говорила о его превосходстве над окружающей суетой. Он не спешил, не волновался, не проявлял того оживления, которое охватывает истинных любителей спектакля. Его движение было плавным, почти ленивым. Откинувшись в кресле, он осмотрел зал. Его глаза, холодные и внимательные, бродили по рядам, по другим ложам. Он отмечал новые модные туалеты дам, улыбки знакомых мужчин, неловкость провинциальных гостей, растерянно глядящих на всю эту пышность. Для Онегина театр был прежде всего социальной сценой, гораздо более интересной, чем то, что происходило на сцене настоящей.
Вот начался спектакль. Музыка заполнила зал, актеры в ярких костюмах появились на освещенном пространстве. Онегин лишь слегка повернул голову к происходящему. Он знал эту пьесу, знал даже слишком хорошо. Для него все эти сюжеты о любви, коварстве, верности и жертве были уже давно изученной и пресной материей. Он слышал вздохи в зале, видел, как некоторые женщины украдкой вытирали слезы. Он же оставался невозмутим. Его душа, измученная ранним пресыщением жизнью, не откликалась на эти искусственные страсти. Он мог анализировать технику актера, отмечать погрешности в декорациях, критиковать стиль драматурга. Но он не мог просто радоваться или грустить вместе с героями. Эта способность была в нем давно истерта, как золотое покрытие на старой медали.
Вместо пьесы Онегин наблюдал жизнь вокруг. Он видел, как молодой человек в соседней ложе старательно пытался объяснить своей спутнице смысл происходящего на сцене, и внутренне усмехался этой наивной серьезности. Он заметил важного сановника, который дремал, украдкой прикрывая глаза, и думал о том, как утомительны все эти обязательные посещения. Его внимание привлекали женщины. Он изучал их лица, жесты, то, как они реагируют на спектакль. В одном лице он видел искренний восторг, в другом – лишь желание показать свою образованность, в третьем – полное равнодушие, скрываемое под маской интереса. Это было для него гораздо более захватывающим зрелищем, чем любые переживания театральных персонажей.
Между актами, когда зал наполнялся шумом разговоров, Онегин становился особенно активным. Он покидал ложу, чтобы прогуляться по коридорам, по фойе. Здесь он встречал знакомых, обменивался с ними короткими, часто язвительными замечаниями. Его речь была полна светской бойкости, но в ней не было тепла. Он мог восхититься новой шляпкой знакомой дамы, но это восхищение было холодным, почти формальным. Он мог обсуждать последние городские новости, но делал это так, как будто все эти события были лишь предметом для легкого, безразличного анализа. Он был центром внимания в этих коротких встречах, но сам оставался как будто вне всего этого, наблюдая свою собственную роль со стороны.
Возвращаясь в ложу, Онегин снова погружался в состояние отстраненности. Он мог взять в руки программку, пробежать глазами текст, но мысли его были уже далеко. Театр, со всей своей красотой и искусностью, не мог заполнить пустоту внутри него. Этот блеск был для него лишь фоном, на котором ярче проявлялась его собственная внутренняя скука. Он думал о том, что все здесь повторяется: одни и те же пьесы, одни и те же реакции, одни и те же лица в зале. И его собственная жизнь казалась ему таким же повторением – бесконечным круговоротом светских событий, не приносящих ни радости, ни смысла.
Когда спектакль завершился и зал взорвался аплодисментами, Онегин тоже слегка похлопал в ладоши. Но это было движение автоматическое, совершаемое потому, что так делают все. Он не испытывал благодарности к актерам, не чувствовал того возвышения души, которое искусство может дать. Он видел, как люди вокруг оживленно обсуждали увиденное, как их глаза горели. Он же собирался покинуть театр с тем же ощущением легкой усталости и пресыщения, с которым пришел.
Онегин выходил из театра одним из последних, не желая смешиваться с толпой, спешившей к выходу. Он стоял в почти пустом теперь фойе, глядя на опустевшую лепнину, на потухающие люстры. Этот мир искусственной красоты и искусственных чувств теперь казался ему особенно пустым. Он надевал шляпу, поправлял перчатки. Его движения были медленными и точными. Он не оглядывался на закрывающиеся двери зала. Театр для него был просто очередным этапом дня, который нужно было заполнить. Он не оставил в его душе ни яркого впечатления, ни глубокой мысли. Он лишь еще раз подтвердил для себя мысль о том, что все в жизни – лишь повторение, лишь форма, лишенная живого содержания.
Евгений Онегин садился в свой экипаж. Городские улицы, освещенные редкими фонарями, встречали его привычной темнотой. В его памяти не осталось ни одного монолога из пьесы, ни одного лица актера. Он помнил лишь несколько новых туалетов, несколько глупых комментариев, услышанных в коридоре. Театр прошел для него как тонкий, изящный, но абсолютно бесполезный сон. И он знал, что скоро он вернется здесь снова, будет занимать свою ложу, наблюдать за залом, смотреть на спектакль без интереса. Это была часть его жизни, часть того большого, блестящего, но совершенно пустого мира, в котором он существовал, как наблюдатель, никогда не становясь участником.