Сочинение Как изменился Акакий Акакиевич после приобретения шинели

В тот день, когда Акакий Акакиевич Башмачкин вошел в департамент в своей новой шинели, произошло нечто странное и почти невероятное. Он вошел тем же скромным, тихим человеком, тем же вечным титулярным советником, что и всегда. Но шинель на нём была уже не прежняя, жалкая «капот», а нечто великолепное, солидное, настоящее. И, казалось, сшита была не только из добротного сукна на толстой подкладке, но и из какого-то нового, неведомого доселе материала — самоуважения.
Жизнь его до шинели была подобна тонкой, бледной линии, проведенной карандашом по серой бумаге. Он существовал между крошечной квартиркой, департаментом и обедом, состоящим из щей и куска мяса. Мир его был ограничен буквами, которые он переписывал с любовью, находя в их четких завитках целую вселенную. На него не обращали внимания, над ним подсмеивались молодые чиновники, сыпавшие на его голову бумажки и называвшие это «снегом». Акакий Акакиевич лишь вскрикивал: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и голос его звучал так жалостно, что даже у самых бессердечных на мгновение щемило сердце. Он был не человеком, а тенем человека, призраком в потрепанном вицмундире, которого все уже привыкли не замечать.
Идея о новой шинели родилась в нем не как внезапная прихоть, а как великая, почти космическая необходимость. Когда портной Петрович бесповоротно заявил, что старую шинель уже невозможно починить, мир Акакия Акакиевича рухнул. Холод петербургской зимы вдруг пробился сквозь все щели его старой «капотины» и коснулся самого сердца. И тогда началось великое подвижничество. Он жил будущей шинелью. Чай по вечерам — отменен. Походы на цыпочках по квартире, чтобы не изнашивать подметки — введены в привычку. Каждая копейка была на счету. Эта цель преобразила его будни, наполнила их смыслом. Он даже стал как будто живее, иногда позволял себе «мечтать» о той шинели, которая будет «на вате» и с «широким воротником». Мечта согревала его лучше любой старой одежды.
И вот она готова. Сам Петрович принес ее рано утром, в самый торжественный час. Этот момент был, наверное, самым счастливым в жизни Акакия Акакиевича. Он надел шинель, и она села на него идеально, как влитая. В зеркале (которое он, кстати, редко использовал) он увидел не знакомого жалкого чиновника, а солидного господина в отличной верхней одежде. Шинель сделала его законным членом общества, человеком, имеющим право на уважение. Сердце его забилось гордо.
Путь в департамент в тот день стал триумфальным шествием. Морозный воздух был ему не страшен, он даже казался бодрящим. Он чувствовал, как тепло разливается по всему телу от толстой подкладки, но еще больше он чувствовал внутренний жар — жар человеческого достоинства. В департаменте все ахнули. «Смотрите-ка, Акакий Акакиевич в новой шинеле!» — разнеслось по всем комнатам. Его окружили, поздравляли, хлопали по плечу. И он, этот всегда молчаливый и затравленный человек, улыбался. Да, он улыбался! Он даже позволил себе небольшой рассказ о том, как Петрович шил шинель, и о том, что прежнюю, «капот», можно теперь бросить. Шутки молодых чиновников в тот день прекратились — перед ними был уже не прежний объект для насмешек, а человек в крепкой, новой шинели, который внушал невольное почтение.
Но самое главное изменение произошло не на службе, а после нее. Коллеги пригласили его на вечерний чай по случаю обновы. Для Акакия Акакиевича это было событие невиданного масштаба. Раньше он всегда спешил домой, чтобы продолжать свое вечное переписывание. А тут — общество, разговоры, даже шампанское! Он чувствовал себя непривычно, был немного смущен, но и… радостно взволнован. Он слушал беседы, иногда пытался что-то сказать, и хотя его реплики были просты, его уже слушали. Шинель открыла ему дверь в мир человеческого общения, от которого он был отрезан всю свою жизнь. Возвращался он с этого вечера поздно, в приподнятом, даже праздничном настроении. Петербургские улицы, обычно такие мрачные и враждебные, казались ему сегодня полными огней и движения. Он даже — о неслыханная дерзость! — погнался было за дамой, которая промелькнула, «как молния», мимо него. В душе его играли непривычные, молодые чувства.
Именно в этот момент, на пике его преображения, случилась катастрофа. На пустынной площади «какие-то люди с усами» отняли у него шинель — отняли вместе с его новым, только что обретенным «я». Крик «Да ведь это моя шинель!» был криком отчаяния не о сукне и вате, а о попранном человеческом достоинстве. С него сорвали не одежду, с него сорвали личность.
И здесь мы видим самое страшное изменение — изменение наоборот. Если приобретение шинели медленно возносило его из небытия к жизни, то ее утрата с чудовищной скоростью низвергла его обратно в пропасть, и еще глубже. Все его недавние достижения рухнули. Поход к частному приставу, к «значительному лицу» — это путь униженного, жалкого, прежнего Акакия Акакиевича, только многократно усиленного отчаянием. Его робкие попытки заявить о себе, объяснить, что его ограбили, наталкиваются на стену равнодушия и чиновничьего чванства. «Значительное лицо» кричит на него, чтобы показать свою власть перед приятелем. И Акакий Акакиевич замирает, цепенеет, теряет сознание. Его выносят на улицу.
Последние дни его жизни были ужасны. Он вернулся не просто к старой жизни, а к состоянию, хуже прежнего. Шинель была не просто вещью, она была оболочкой его души. Лишившись ее, он простудился, заболел и в бреду своих последних часов бормотал только о шинели, о «значительном лице» и о том, чтобы оставили его, не обижали. Он умер так же незаметно, как и жил, только теперь в нем не было даже той тихой любви к буквам, что согревала его раньше. Он умер опустошенным.
Но история на этом не заканчивается. После смерти Акакия Акакиевича по Петербургу поползли слухи о призраке, который срывает шинели с прохожих. И особенно настойчиво этот призрак искал «значительное лицо». И вот однажды, возвращаясь с вечера, «значительное лицо» встречает этого самого призрака — сгорбленного, бледного, с лицом Акакия Акакиевича. И призрак требует не просто шинель, а именно его, «значительного», шинель, хватая его за воротник. Испуганный чиновник едва отдает свою шинель и затем, дрожа от ужаса, спешит домой. С тех пор он стал говорить с подчиненными гораздо мягче.
В этом финале — ключ ко всем переменам, которые пережил Акакий Акакиевич. При жизни он мог обрести личность, достоинство, голос — только через вещь, через шинель. Общество видело в нем не человека, а его одежду. Отняв шинель, у него отняли право быть человеком. И лишь став призраком, сбросив все земные ограничения, он, наконец, обрел настоящую силу и голос. Он смог заставить трепетать того, кто его унизил. Его месть — это страшная ирония: только в смерти он стал той значительной, грозной фигурой, которой так и не сумел стать при жизни.
Так изменился ли Акакий Акакиевич после приобретения шинели? Да, изменился кардинально. Шинель дала ему мимолетный, но яркий проблеск другой жизни — жизни, где он не призрак, а человек, где его уважают, где он может улыбаться и мечтать. Она показала ему, каким он мог бы быть. Но эта перемена была хрупкой и целиком зависела от вещи, от внешнего признания. Когда шинель исчезла, исчез и новый Акакий Акакиевич, потому что общество не позволило этому новому человеку укорениться. Его истинное, страшное и окончательное преображение случилось уже за гранью жизни, как горький укор миру, в котором человеческая душа стоит меньше, чем добротная подкладка новой шинели.