Сочинение Порок зависти в маленькой трагедии «Моцарт и Сальери»

Порой кажется, что искусство — это волшебство. Непостижимый дар, который нисходит свыше и превращает обычные звуки в божественные мелодии, простые слова — в вечную поэзию, а мазки краски — в живые полотна. Именно таким, волшебником от музыки, предстает перед нами Вольфганг Амадей Моцарт в маленькой трагедии Александра Сергеевича Пушкина «Моцарт и Сальери». Он играет, и мир вокруг преображается, наполняется светом и гармонией. Но в этом же самом свете, как темное пятно, рождается и зреет страшный порок — зависть. И носит ее имя Антонио Сальери, человек, всю жизнь положивший на алтарь музыки, но так и не сумевший прикоснуться к той тайне, которой владеет его друг.
Сальери — фигура глубоко трагическая. С юных лет он обрек себя на служение искусству. Он не искал легких путей: отвергал детские игры, упорно изучал теорию, разбирал ноты великих мастеров, как ученый разбирает сложный механизм, пытаясь постичь законы красоты. Его труд был подвижническим. И он достиг многого — славы, признания, положения при дворе. Его музыку уважали, его считали мастером. Казалось бы, он должен быть счастлив, видя плоды своих неусыпных трудов. Но счастья нет. В его душе поселилось холодное, разъедающее чувство, потому что рядом появился Моцарт.
Моцарт же — полная ему противоположность. Он не трудится в привычном для Сальери смысле. Он творит так же естественно и радостно, как поет птица или шумит ручей. Его гений — не результат бессонных ночей за партитурой, а дар, данный свыше, дар, которым он щедро и бездумно делится с миром. Он приносит Сальери свою новую вещь, сыгранную ночью в порыве вдохновения, и тот, прослушав это совершенство, с горечью восклицает: «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; я знаю, я». В этой фразе — вся суть драмы. Сальери слишком хорошо понимает, какая бездна лежит между мастерством, добытым потом и кровью, и божественным гением, который дан просто так.
И здесь зависть начинает свое черное дело. Она маскируется под благородное негодование. Сальери пытается убедить себя и зрителя, что его чувство — не просто низкая обида удачливого соперника. Он создает в своем уме целую философию оправдания. Он спрашивает у небес: зачем этот священный дар дан не ему, верному жрецу искусства, а «гуляке праздному», который, кажется, не до конца осознает величие своей миссии? Моцарт легкомыслен, он транжирит свой талант, сочиняя порой вещи несерьезные, он дружит с уличным скрипачом, чья игра режет слух истинному ценителю. Для Сальери, видевшего в музыке строгий высокий храм, такое поведение — кощунство. Его зависть перерастает в уверенность, что он, как строгий судья, должен восстановить справедливость. Он должен остановить Моцарта не потому, что тот ему завидует, а потому, что этот «безумец, гуляка» своим существованием унижает само искусство, делая титанический труд таких, как Сальери, бессмысленным.
Это страшный самообман. Порок, словно змея, обвивает его рассудок и отравляет самую основу его личности — любовь к музыке. Ведь если бы он по-настоящему любил искусство, он ликовал бы, слушая творения Моцарта, как ликует человек, увидевший новую прекрасную звезду на небосклоне. Но он не может. Его собственная творческая немощь, осознание того, что он, при всем своем умении, никогда не создаст ничего подобного, заставляет его ненавидеть саму красоту, которую он якобы защищает. Зависть убивает в нем самое человеческое — способность радоваться чужому успеху, восхищаться гением.
Кульминацией этой внутренней борьбы становится ужин в трактире. Сальери уже принял решение. Он уже положил яд в карман. И здесь Пушкин показывает последнюю, самую мучительную пытку для завистника. Моцарт, ничего не подозревая, делится с ним новой идеей — заказом на Реквием. И говорит странную вещь: ему кажется, что за этим черным человеком, который заказал мессу, стоит кто-то третий, будто бы он заказывает ее для себя. Эта пророческая догадка гения, его подсознательное ощущение близкого конца, должны были бы растрогать, остановить Сальери. Но нет. Он воспринимает это как еще один знак, подтверждающий его правоту: Моцарт и сам чувствует, что ему пора уйти. Даже мысль о том, что он, Сальери, может быть другом гения, который доверяет ему свои самые сокровенные творческие мысли, не останавливает его. Зависть сильнее дружбы, сильнее музыки, сильнее совести.
И вот звучит «Реквием». Моцарт садится за фортепиано, чтобы сыграть отрывок для своего единственного слушателя. Эта музыка — предсмертная молитва, полная скорби и примирения с высшей волей. Она должна потрясти до основания, очистить душу. Что чувствует Сальери? Он плачет. Но эти слезы — не слезы очищения и не раскаяния. Это слезы жалости к себе, слезы окончательного понимания того, что он сейчас уничтожит то, что выше его, прекраснее и чище его самого. Он плачет от собственного бессилия и от осознания чудовищности своего поступка. Но он все равно поднесет бокал с ядом. Потому что зависть довела его до точки, где обратного пути уже нет. Он убивает не просто человека, он пытается убить саму божественную гармонию, которую не может вместить его душа.
Что остается после этого преступления? Сальери думал, что, устранив Моцарта, он восстановит справедливость, снимет камень со своей души. Но в финале, глядя на пустой стул, он задает себе роковой вопрос: правда ли, что гений и злодейство — две вещи несовместные? Моцарт, умирая, произнес эти слова, усомнившись в слухах об отравлении. И этот вопрос теперь будет вечно терзать Сальери. Он надеялся, что, совершив злодейство, он докажет обратное — что можно быть творцом и убийцей. Но он чувствует, что доказал как раз правоту Моцарта. Убив гения, он не стал гением сам. Он только навсегда отравил свою собственную душу. Музыка, ради которой он жил, теперь наверняка будет звучать для него упреком. Слава, которой он добивался, покажется пустой и безвкусной. Он останется наедине со своим пороком, который не дал ему ни счастья, ни величия, а лишь опустошил его жизнь.
Пушкин в своей гениальной сжатости показал нам, как один порок способен сломать судьбу двух людей. Зависть Сальери — это не простая бытовая дурь. Это трагедия таланта, столкнувшегося с гением. Это история о том, как любовь к искусству, извращенная гордыней и обидой, превращается в свою полную противоположность — в ненависть к самому прекрасному. Маленькая трагедия заставляет нас задуматься: а часто ли мы, видя чужой успех, чужой талант, испытываем радостное восхищение? Или в нашем сердце тоже иногда шевелится тихий, нехороший червячок, шепчущий, что это несправедливо? Урок Сальери страшен и вечен: зависть не дает ничего, она лишь отравляет того, кто ее носит в себе, и заставляет его совершать непоправимое, губя и себя, и того, кому он завидует. Гений Моцарта продолжает жить в его музыке, а Сальери остался в истории прежде всего как символ этого всепоглощающего, темного и бесплодного чувства.