Сочинение «Один день Ивана Денисовича» и колымские рассказы

Первый раз я взял в руки книгу Александра Солженицына летом, на каникулах. Ожидал чего-то тяжелого, скучного, «обязательного» — ведь речь шла о лагерях, о страшных страницах истории. Но, начав читать «Один день Ивана Денисовича», я не смог оторваться. Эта книга захватила меня не криком о боли, а тихим, но невероятно сильным голосом обычного человека, который просто хочет выжить и сохранить в себе что-то человеческое.
В центре повествования — один, казалось бы, ничем не примечательный день из жизни заключенного Щ-854, Ивана Денисовича Шухова. С момента подъема под бой лагерной колотушки и до отбоя мы проживаем с ним каждый час, каждую мелкую деталь. И вот в этой детальности и кроется вся сила. Солженицын не показывает нам каких-то особых трагедий — расстрелов или пыток. Он показывает будни. А эти будни и есть самое страшное.
Что такое счастье для Ивана Денисовича? Это не миска пустой баланды, а баланды густой, с куском рыбьей головы. Это лишняя пайка хлеба, которую он сумел заработать. Это удачно припрятанный кусочек ножовочного полотна или пара плиток сахара из посылки с воли. Его радости так малы и так понятны любому из нас, что от этого становится не по себе. Мы смотрим на мир его глазами и понимаем: главное — не сломаться, не опуститься, не стать «шакалом», который живет за счет других. Шухов чинит стены, чувствуя в этом свое мастерство и достоинство, делится табаком с товарищами, не лебезит перед начальством. В его простой крестьянской натуре живет настоящий, неподдельный моральный стержень. Его день, который для нас был бы адом, для него самому — «почти счастливый». Потому что не было карцера, потому что бригада хорошо работала, потому что удалось перехитрить систему хоть в мелочи. Эта мысль о «счастливом дне» в аду заставляет задуматься о том, что же такое настоящее счастье и свобода.
Если «Один день…» — это концентрат лагерного опыта в судьбе одного человека, то «Колымские рассказы» Варлама Шаламова — это огромная, разорванная на осколки картина ада. Мне было очень тяжело читать их после Солженицына. Там нет того внутреннего света, который теплится в Шухове. Колымский мир Шаламова — это мир, расположенный «за пределом», за гранью человеческого. Это место, где холод, голод и непосильный труд за несколько недель превращают интеллигентного человека в «доходягу», думающего только о пайке хлеба.
Рассказы Шаламова короткие, как удары льда. «На представку», «Шерри-бренди», «Сгущенное молоко» — в каждом из них своя отдельная история страдания и угасания. Но больше всего меня поразил рассказ «Последний бой майора Пугачева». Это история не о выживании, а о выборе. О группе заключенных, которые, поняв, что выхода нет, решаются на побег. Не ради иллюзорной свободы, а ради одного дня настоящей, короткой, но своей жизни. Они выбирают смерть в бою, а не медленное умирание в забое. Это страшный и в то же время возвышенный акт протеста, последняя попытка доказать, что они еще люди, а не рабы. После Шаламова понимаешь, что Колыма — это не просто место, а отдельная планета, где действуют иные законы, где сама природа вступила в сговор с системой, чтобы уничтожить человека.
Сравнивая две эти книги, я вижу в них не противоречие, а две стороны одной чудовищной правды. Солженицын, прошедший «шарашки» и лагеря в европейской части России, показывает, как человек может и должен сохранить себя внутри системы. Его герой борется за жизнь, не теряя лица. Шаламов, отбывший семнадцать лет на самой страшной каторге — Колыме, утверждает, что лагерь — это безусловное зло, которое ломает и калечит душу необратимо. Там нельзя выйти человеком. Там можно только умереть или превратиться в зверя. У Солженицына лагерь — это испытание для духа. У Шаламова — это фабрика по уничтожению души. И, читая их вместе, понимаешь, что оба они правы. Потому что правда у каждого своя, и она зависит от того, через какой именно ад тебе довелось пройти.
Но что эти книги дают нам сегодня, школьникам, выросшим в совсем другом мире? Они учат нас ценить простые вещи, которые мы даже не замечаем: тепло дома, сытный обед, возможность свободно пойти куда захочешь, сказать что думаешь. Они заставляют задуматься о хрупкости человеческой жизни и о прочности человеческого духа. Они — как предупреждение из прошлого, чтобы мы никогда не допустили повторения той машины бесчеловечности, которая перемалывала судьбы миллионов.
Заканчивая читать «Один день Ивана Денисовича», я каждый раз ловлю себя на одной мысли. Описание дня закончено. Шухов засыпает, довольный прошедшими сутками. И последняя фраза автора: «Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов – три дня лишних набавлялось…» От этих сухих арифметических расчетов сжимается сердце. Три тысячи шестьсот пятьдесят три таких «почти счастливых» дня. Десять лет. Десять лет борьбы за лишнюю ложку каши, за возможность согреть замерзшие руки, за право остаться собой.
Книги Солженицына и Шаламова — это не просто литература. Это памятник. Памятник тем, кто выжил, и тем, кто остался навечно в снегах Колымы. Они написаны не чернилами, а болью и памятью. И наш долг — эту память пронести дальше, чтобы темные дни истории никогда не были забыты и никогда не повторились. Читая такие книги, ты взрослеешь. Ты начинаешь понимать, что такое настоящая свобода, человеческое достоинство и цена, которую иногда приходится за них платить. А еще понимаешь, что даже в самом кромешном аду можно найти что-то важное — будь то чувство выполненного мастером дела, как у Шухова, или последний порыв к свободе, как у майора Пугачева. И в этом — неистребимая сила человеческого духа.