Сочинение Любит ли Марина Цветаева Россию?

Любит ли Марина Цветаева Россию? На первый взгляд, вопрос кажется странным. Ну как же можно не любить Родину, особенно для поэта, для которого русский язык — и дом, и воздух, и судьба? Но с Цветаевой всё всегда было сложно. Её любовь — это не тихая радость патриота, который гордится берёзками и матрёшками. Её любовь похожа на грозу: она и восхищает, и пугает, и рвёт всё вокруг в клочья. Читая её стихи, понимаешь, что Россия для неё — не просто географическое понятие. Это её боль, её кровь, её стихия, от которой нельзя убежать. И весь её жизненный путь — это доказательство того, что любовь к Родине может быть мучительной, но при этом абсолютной.
Когда читаешь раннюю Цветаеву, кажется, что она вся — восторг, молодость и широта. Россия для неё — это размах, удаль, бескрайние поля и московские купола. Она пишет о Москве с такой нежностью, словно это её любимый человек: «У меня в Москве — купола горят!». Она чувствует себя частью этой древней земли, её истории. В стихотворении «Стихи о Москве» она не просто описывает город, она вручает его своим детям, как величайшее сокровище. Казалось бы, вот она — классическая любовь к Родине. Но уже тогда в этой любви чувствуется какая-то надрывность, какая-то лихорадочная страсть. Она не любуется Россией со стороны, она в ней растворяется, но при этом не теряет себя. Она принимает Россию целиком — с её молитвами и бунтами, с её царями и разбойниками. Это любовь не умом, а сердцем, и сердце это бьётся в ритме русской души — широкой, противоречивой и не знающей меры.
А потом грянула революция, и Гражданская война разрезала её мир на две части. Вот здесь и начинается самое главное. Цветаева не могла принять новую советскую Россию. Не потому, что она была «белой» или «красной», а потому, что ей была чужда любая насильственная ломка жизни, любая «государственная» правда, которая строится на крови. Она писала: «Белый был — красным стал, кровь обагрила». Для неё обе стороны были братоубийцами, и она оплакивала всех. Её муж, Сергей Эфрон, воевал в Белой армии, и это стало её личной трагедией. Она не могла быть счастлива в той новой реальности, где «слово» попиралось «делом», а поэзию пытались загнать в казарму. И она уехала. Уехала вслед за мужем в эмиграцию, в Европу. Но была ли это измена? Нет. Это был крик отчаяния. Она не предавала Россию, она бежала от того, что эту Россию, её Россию, убивали.
Оказавшись в эмиграции, она попала в настоящую ловушку. Там, в Праге и Париже, русские эмигранты жили прошлым, пытались законсервировать «старую Русь». Но Цветаева ненавидела прошлое в том смысле, в котором его любят ностальгирующие старики. Она чувствовала себя чужой. Для Европы она была слишком русской — слишком неуправляемой, слишком страстной, слишком экзальтированной. Её считали «азиаткой» в этом уютном, причесанном мире. А для русских эмигрантов она была слишком острой, слишком новой, слишком трагической. Её не понимали. Её стихи казались слишком сложными, её жизнь — слишком скандальной. И в этом одиночестве родилось самое сильное признание в любви к Родине. Это стихотворение «Тоска по родине! Давно…». Там есть убийственные строки: «Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, и всё — равно, и всё — едино». Она говорит, что ей всё равно, где быть одинокой, — в России или за границей. Но финал этого стихотворения сбивает с ног. «Но если по дороге — куст встает, особенно — рябина...» И всё. Одна строчка перечёркивает всё холодное отчаяние. Рябина — это символ России. Это нечто простое, родное, что врезается в память на генетическом уровне. Она не может забыть этот куст. Любовь к Родине — это не пышные фразы, это вот эта рябина, которая заставляет сердце сжиматься даже тогда, когда ты говоришь, что тебе «всё равно».
В конце концов, она вернулась в СССР. Это было в 1939 году. И это стало её крестным путем. Вернулась она не от большой любви к советской власти, а от невозможности жить на чужбине. Вернулась, как в омут, с закрытыми глазами. И там её ждала страшная реальность: арест мужа и дочери, бытовая нищета, травля, предательство со стороны коллег по перу. Её Россию, о которой она тосковала, ту, «с рябиной», — уничтожили. Но что важно: она не прокляла страну. Она не написала фельетонов, не отреклась. Она мучительно искала место для себя в этом новом мире, писала переводы, пыталась дышать. Её любовь оказалась сильнее обиды. Она доказала, что любить можно не только родину-победительницу, но и родину-страдалицу, родину-палача, родину-мученицу. Это высшая степень любви, когда ты говоришь: «Я знаю, что ты меня погубишь, но я всё равно твоя».
Наверное, главный ответ на вопрос «Любила ли Марина Цветаева Россию?» дала она сама в своих стихах. «Рас-стояние: версты, мили... Нас рас-ставили, рас-садили...». Она не была «патриоткой» в привычном смысле слова, она не кричала «Ура!» на парадах. Её любовь была пронзительной и горькой, как её стихи. Она любила не государство, не политический строй, а самую суть — русский язык, русское пространство, русскую душу, её безудержность и её тоску. И если подумать, то именно такая любовь и есть самая настоящая. Потому что её невозможно отменить никакими обстоятельствами. Цветаева не просто любила Россию — она носила её в себе, как неизлечимую болезнь, как драгоценный груз, от которого невозможно освободиться. И когда в Елабуге, в сорок первом году, она покончила с собой, это тоже было её последним, страшным и трагическим доказательством любви. Она не смогла жить в России, но и без России — тоже. Для неё это и было ответом: любовь или смерть. И она выбрала и то, и другое вместе.