Сочинение Один день из жизни крестьянина XVII века от первого лица

Ещё затемно, когда первые петухи только начинают перекличку, а на небе всё ещё хозяйничает крупная россыпь звёзд, меня будит мать. Толкает в бок, шепчет: «Вставай, кормилец, день Божий на дворе». В избе темно, хоть глаз выколи, только в печи тлеют угли, отбрасывая красноватый свет на образа в красном углу. Потолок низкий, пахнет кислыми щами, овчиной и дымом. Просыпаюсь я тяжело, но знаю: если замешкаешься, солнце застанет врасплох, а дел — непочатый край.
Зимой бы полегче, а летом, почитай, и поспать некогда. Накидываю на плечи рваный зипун, подпоясываюсь драным кушаком. Младший брат, Митрошка, ещё сопит на полатях, разметав руки. Завидую ему, но и понимаю: он мал ещё для настоящей работы, его дело — гусей пасти до осени. Я уже второй кормилец в семье, мне шестнадцать, почти мужик. Наскоро крещу лоб на икону, кланяюсь родителям, хлебаю пустых щей с куском чёрствого ржаного хлеба. Мать суёт мне в котомку краюху хлеба да луковицу — вот и весь обед.
Выхожу во двор. Воздух ещё сырой, холодный, от земли поднимается пар. В хлеву мычит корова Зорька, стучит копытом — просится на пастбище. Мой конь, Сивко, уже готов. Он старый, сбитый, но верный друг. Запрягаю его в соху, проверяю, крепка ли она. Отец вчера подправил лемех, наточил его до блеска. Наше поле — тяжёлое, с глиной, каменистое. Не сравнить с боярскими угодьями, куда ни кинь взгляд — ровный чернозём.
Солнце уже поднимается, разгоняя туман. Кричу на Сивка, и мы начинаем борозду за бороздой. Спина быстро начинает ныть, руки привычно держат рукояти сохи, ноги утопают в пахоте. Тяжело, ох, как тяжело! Земля не поддаётся, в ней и корни старые, и камни. Но я помню слова отца: «Земля, сынок, она заботу любит. Как лаской её, так и она тебя хлебом отблагодарит». Гоню от себя мысли про барщину: завтра нас всем селом погонят на помещичье поле лён полоть. Это отрывает нас от своего хозяйства, от своей кормилицы-земли, да ничего не поделать — воля боярская.
Полдень. Солнце печёт нещадно, рубаха прилипла к спине, во рту пересохло. Делаю передышку. Спускаюсь к ручью, пью ледяную воду, умываюсь до пояса. Какая же она сладкая, вода эта после трудов праведных! Сажусь в тени старого дуба, жую хлеб с луком и солью. Соль — это роскошь, её бережём, но мать положила. Кругом поля, жёлтые, зелёные, сине-васильковые. Птицы поют, жаворонок вьётся в небе, славит Бога. Смотрю в эту синеву, и на душе становится легко. Всё бы ничего, если бы не забота: хватит ли хлеба до нового урожая? Дадут ли Господь дождя? Не побьет ли градом? Подумать только — вся жизнь от урожая зависит. Прошлое лето было скудным, ели с лебедой, весной щавель да крапиву собирали. Вспомнишь — и есть расхочется.
Дальше иду с косой на луг. Травы стоят по пояс, сочные, душистые. Звон косы сливается с пением птиц. Раз, два! Взмах, и трава ложится ровным рядом. Главное — не попортить лезвие, хорошо наточить его накануне. Косить — это особое умение, не каждый может. За поясом у меня деревянный молоток и баночка с песком — точить «бруском» на ходу. Тружусь, пока спина не заноет нестерпимо. Складываю сено в копёшки: оно будет кормом для Зорьки зимой. Смотрю на небо: не собирается ли дождь? Успею ли высушить? Всё, всё в руках Божьих да в нашем терпении.
Вечереет. Устал я, каждая косточка ноет. Лошадь понуро бредёт домой, телега погромыхивает по ухабистой дороге. Возвращаюсь в родную деревеньку, где такие же, как я, мужики загоняют скотину, устало перекликаются. Дым из труб тянется к небу, пахнет ужином. Захожу в избу — жарко, пахнет пареной репой. Отец уже дома, он сегодня ходил на барщину. Сидит на лавке, чинит сбрую. Лицо у него тёмное, обветренное, руки в мозолях. Молчит, но по глазам вижу — доволен, что я управился.
Мать с сестрами хлопочут у печи. На ужин — репа, каша из полбы и капуста крошеная. Это не боярские кушанья, с мёдом да пряностями, но так вкусно, что язык проглотишь! После ужина вся семья садится при лучине. Свет слабый, мерцающий. Сестры прядут лён, мать латает отцову рубаху, я рассказываю, как сегодня плуг за камни цеплялся. Митрошка просит сказку рассказать. Отец негромко начинает про Илью Муромца, который на печи тридцать лет сидел, а потом пошёл землю русскую от врагов защищать. Слушаем все, затаив дыхание, даже сверчок за печкой словно замолкает.
Потом становимся на молитву. Тихо, кланяемся в пояс, просим у Бога урожая, здоровья родным, чтобы обошла стороной беда — лихоманка, пожар или тати. За ступой слышно, как на улице воет ветер, где-то далеко тявкает лисица. Страшно? Нет, с Богом не страшно. Но разные мысли лезут в голову: придут ли завтра сборщики оброка? Не будет ли нападения от лихих людей? Жизнь наша, крестьянская, тонкая, как нить у сестры на прялке. Оборвётся — и конец.
Время молиться и ко сну. Забираюсь на полати, рядом уже посапывает Митрошка. Тело ломит, каждое движение отдаётся болью. Но я знаю: так будет завтра и послезавтра. Во веки вечные. Это наш крест, наша доля. Укрываюсь рваным тулупом, слышу, как ветер гудит в трубе. Думаю о завтрашнем дне. О поле, о жене, которую высматриваю на соседней улице, о детях, которые будут. Жизнь она простая, как краюха хлеба, но крепкая, как дуб. Ибо на земле, в труде да в молитве, она и делается человеком. С этой мыслью и проваливаюсь в глубокий, без снов, сон до первых петухов.