Сочинение Полковник на балу и после бала

Всё началось в последний день Масленицы. Я был молод, влюблён и, кажется, счастлив до головокружения. Весь этот бал у губернского предводителя, огромный зал с хорами, музыка знаменитого крепостного оркестра, шампанское, которое разливали лакеи в ливреях, — всё это казалось мне волшебным сном. Но главным чудом была она, Варенька Б., в белом платье с розовым поясом, высокая, статная, с сияющей улыбкой. Я не сводил с неё глаз, танцевал только с ней, ловил каждое её движение, и мне казалось, что весь мир вокруг нас — это одна прекрасная, сладкая мелодия.
И среди этого сияющего великолепия особенно выделялся её отец. Полковник. Он был, как говорится, «старый служака», с седыми усами и бакенбардами, с высокой, военной выправкой, которую не могли скрыть даже его поношенные, но опрятные сапоги. Он не танцевал вальсы, но когда началась мазурка, он вышел в центр круга. Я помню этот момент до сих пор. Варенька с нежной улыбкой взяла его за руку, и они пошли. Полковник, несмотря на свою грузность, танцевал лихо, выделывая старомодные «па» с каким-то весёлым, даже удалым молодечеством.
Он притопывал старческими ногами в мягких сапогах, поворачивал дочь, и всё лицо его — военное, суровое, с нависшими усами — светилось гордостью и нежностью. Он смотрел на Вареньку с такой отеческой любовью, так ласково поправлял её платье, что у меня замирало сердце. Я думал: вот оно, истинное благородство, вот она, настоящая, чистая семья, где за военной выправкой и строгим мундиром скрывается доброе, любящее сердце. Я готов был броситься к нему, расцеловать его, просить его руки, отдать ему всю свою жизнь. Мы уехали с бала лишь под утро, моя душа пела, я был на седьмом небе от счастья. Но домой я идти не мог, меня переполняла любовь ко всем, и я решил прогуляться по городу.
Утро было серым, сырым, в воздухе стоял запах гари и пота. Я вышел в поле, и вдруг мой слух, всё ещё полный мазурки и вальса, резанули другие звуки. Жестокие, визгливые, они били по ушам: это была барабанная дробь и свист флейты. Сердце у меня сжалось. Я подошёл ближе и увидел строй солдат. Посреди площади, которую я совсем недавно проезжал на санях, приятно засыпая от усталости, теперь стояла страшная картина. Солдаты в чёрных мундирах выстроились в две шеренги, и между ними гнали человека. Татарина. Нагого по пояс. Его спина представляла собой кровавое месиво.
Солдаты по обеим сторонам били его шпицрутенами. Это была казнь, экзекуция. Я с ужасом вгляделся в происходящее. Татарин дёргался, спотыкался, но его тащили дальше. Палачи шли с ним в ногу, и каждый удар палки опускался на израненную спину с глухим, мерным стуком. Пот катился с их лиц. А позади, твёрдой, уверенной походкой, шёл высокий военный. Он курил папиросу, и я узнал его. Это был полковник. Отец Вареньки.
У него было то же самое румяное лицо, те же белые усы, та же высокая фигура. Но теперь в ней не было той вальяжной грации, не было той шутливой удали. В ней была страшная, злая сила. Он шёл позади наказуемого, не сводя с него глаз, и подгонял солдат. Он не кричал — нет. Он просто делал своё дело. Я стоял, вросший в землю. Я не мог понять, как этот человек, который так нежно целовал свою дочь, который так трогательно улыбался, мог вот так, хладнокровно, руководить этим ужасом.
Но самое страшное случилось, когда Татарин, обессилев, упал лицом в снег. Солдаты замешкались. И тут полковник, не сказав ни слова, выбежал вперёд. Он был страшен в своём рвении. Он оттолкнул одного из солдат, замахнулся и, глядя на упавшего, изо всех сил ударил его кулаком в лицо. В перчатке. В той самой перчатке, в которой он, возможно, всего несколько часов назад поправлял платье своей дочери во время мазурки. Ударил за то, что тот недостаточно сильно и ловко бил.
В этот миг всё во мне перевернулось. Этот удар — он стер всё. Всё очарование бала, всю ту нежность и любовь, которую я чувствовал. Я смотрел на полковника, на его сильную руку в замшевой перчатке, и мне стало так стыдно, так страшно и гадко, что я не знал, куда девать глаза. Музыка бала смолкла навсегда, её заглушил звук этого удара. Я понял, что тот прекрасный, благородный старик на балу и этот жестокий исполнитель — одно и то же лицо. Бал был маской, а это утро — правдой.
Именно после этой встречи моя любовь к Вареньке пошла на убыль. Не потому, что она была виновата. Она была такой же жертвой этого обмана, как и я. Но я больше не мог смотреть на неё, не вспоминая ту страшную сцену, не слыша звука того удара и свиста розог. С утратой веры в прекрасного полковника во мне умерла и любовь. С тех пор я не пошёл служить, потому что не мог понять, как можно служить в мире, где утром танцуют мазурку, а днём — забивают человека до смерти. Бал кончился, началась жизнь. И эта жизнь оказалась чудовищной в своей обыкновенности.