Сочинение Можно ли назвать Раневскую и Гаева героями уходящего быта?

Любовь Андреевна Раневская и ее брат Леонид Андреевич Гаев — пожалуй, самые запоминающиеся персонажи чеховского «Вишневого сада». Когда читаешь пьесу, сразу чувствуешь, что эти люди живут не в настоящем, а где-то в другом измерении. Их мысли, чувства, поступки — все это словно окутано дымкой прошлого. И невольно задаешься вопросом: можно ли назвать их героями уходящего быта? Мне кажется, что да, можно. И это не просто громкие слова, а очень точное определение их сущности. Они не просто часть прошлого, они — его воплощение, его последние поэтические хранители, которые обречены исчезнуть вместе с тем образом жизни, который они олицетворяют.
Что такое «уходящий быт» в понимании Чехова? Это не просто старые вещи или забытые традиции. Это целая культура, основанная на праздности, благородстве, на умении тратить деньги не считая, на любви к искусству, на неспособности к практической деятельности. Раневская и Гаев — идеальные представители этого мира. Вспомните, как Раневская относится к деньгам. Она разорена, имение продается с молотка, но она продолжает сорить деньгами, давать золотые монеты прохожим, устраивать дорогие балы, когда в доме нечего есть. Это не просто расточительность или глупость. Это привычка жить широко, по-барски, не думая о завтрашнем дне. Это черта именно той, уходящей жизни, где деньги были не средством, а атрибутом существования. Эта привычка стала их второй натурой, и они не могут от нее отказаться, даже когда вишневый сад, символ их родовой чести и красоты, стоит на пороге гибели.
Гаев — фигура еще более комичная и трагичная одновременно. Его знаменитые монологи перед шкафом, его бесконечные «кого?» и «шары по углам», его привычка говорить невпопад и с пафосом. Леонид Андреевич словно застрял в детстве. Он не умеет ничем управлять, он боится серьезных разговоров, он прячется от реальности за старыми анекдотами и бильярдными терминами. Его жизненная стратегия — это бесконечное прожектерство: «Я все устрою, мы заплатим проценты, я достану денег». Но за этими словами нет никакого действия. Он — человек слова, но не дела. И это тоже черта старого быта, где за дворянина все делали другие: крепостные, управляющие, лакеи. Гаев и Раневская — это последние баре, которые не научились быть деловыми людьми. Они умеют только красиво чувствовать, красиво грустить и красиво проигрывать.
С другой стороны, можно ли назвать их «героями» в прямом смысле этого слова? Герой — это тот, кто совершает подвиг, кто борется. А Раневская и Гаев даже не пытаются бороться. Они плывут по течению, отдаваясь на волю судьбы. И все же, именно в этой беззащитности, в этой неспособности сопротивляться, есть что-то героическое. Ведь они не становятся злыми или мелочными, когда теряют все. Они остаются великодушными, любящими, немного смешными, но трогательными. Раневская, уезжая в Париж, оставляет старика Фирса в пустом доме, но делает это не от жестокости, а от той же самой своей «барской» рассеянности. Она думает о прошлом, о своей парижской любви, о саде, но не о завтрашнем дне. И в этой трагической слепоте есть величие. Они – герои не поступка, а состояния души. Они героически не меняются, героически остаются собой, даже когда весь прежний мир рушится у них на глазах.
Лопахин, который покупает вишневый сад, — это герой нового времени. Он практичен, энергичен, он умеет считать деньги. Он предлагает Раневской простой выход: разбить сад под дачи. Но для Раневской и Гаева это кощунство. Для них вишневый сад — не просто участок земли. Это их детство, их счастье, их память, их душа. «Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад», — говорит Гаев. Для них продать сад — значит продать себя. И они предпочитают потерять все, но не изменить себе. В этом их трагедия, но в этом и их красота. Лопахин вырубает сад, и под топором падает не просто дерево — падает целая эпоха. А Раневская и Гаев в это время собирают чемоданы, чтобы уйти в никуда.
Так можно ли назвать их героями уходящего быта? Думаю, да. И я бы даже сказал, что они — его поэтические герои. Они не просто живут в прошлом, они его олицетворяют. Они словно призраки из прекрасного, но безвозвратно ушедшего мира. Чехов не судит их. Он смотрит на них с той щемящей грустью, с какой мы смотрим на осенний лист, падающий с дерева. Нам жаль этот лист, мы помним, каким зеленым он был летом, но мы понимаем, что осень неизбежна. Раневская и Гаев не виноваты в том, что родились в эпоху заката дворянской культуры. Они просто не успели стать другими. Их «героизм» — в их нежности, красоте и беспомощности перед лицом нового, грубого, но живого мира. Они уходят, как уходит звук лопнувшей струны, оставляя после себя тишину и легкую грусть.