Сочинение от лица русского воина про битву на Куликовском поле

Вот сочинение от лица русского воина, участника Куликовской битвы.

Встало солнце над полем Куликовым, да не радостным светом, а кровавой пеленой. Туман стелился по земле, холодный и липкий, словно саван. Стояли мы на холме, смотрели вдаль, где орда Мамая черной тучей застилала горизонт. Конское ржание, лязг металла, глухой топот тысяч ног – всё сливалось в один гул, от которого сердце билось где-то в горле.
До этого самого часа, до светлого утра 8 сентября, мы все были просто людьми: сыновьями, отцами, братьями. Я, Микула, сын кузнеца из-под Коломны, еще вчера чинил сбрую княжескому коню, да шутил с товарищами. А сегодня и шутки куда-то делись. Стоим мы плечом к плечу, и каждый знает, что может быть его последний день. Но страха нет. Есть странное спокойствие, будто мы уже всё для себя решили. Решили, что ляжем, но Русь свою не отдадим.
Благословил нас Сергий, игумен Радонежский. Помню его тихий голос, который был громче любого набата. «Идите, — сказал он, — и с Богом. Победите врага, ибо правое дело вершится с молитвой». И два инока с ним встали, Пересвет и Ослябя, бывшие воины. Глянул я на Пересвета — крепок, спокоен, в руке копье держит, на груди крест. Понял я тогда, что не зря мы здесь.
И вот началось. Первым выехал Челубей, ордынский богатырь, огромный, как гора. Потрясал он копьём, смеялся, вызывал нашего на поединок. Дрогнуло сердце у многих. Но из наших рядов выехал Пересвет. Скинул он с себя тяжелые доспехи, остался в одной схиме с крестами. «Помолимся, братья!» — крикнул он нам. И бросились они на конях друг на друга, словно две грозовые тучи. Сошлись с такой силой, что копья пробили щиты и кольчуги, пронзили тела. Упали оба мертвыми, но конь челубеевовский развернулся и понес его прочь. А нашего Пересвета конь привез прямо к нам, к княжьему стягу. Пал он, но не пропустил врага. И взревело тогда войско наше, ибо знак это был добрый.
Рванули мы вперед. Сшиблись стена на стену, и пошла сеча великая, такой не видывала еще земля русская. Крики, стоны, скрежет металла — всё смешалось в сплошной гул. В глазах — красная пелена, в руках — тяжесть меча. Рубил я, не помня себя, только видел, как падают рядом мои братья-славяне. Кого знал, с кого хлеб преломлял, с кем песни пел у костра. Пали смертью храбрых.
Закрылся я щитом, да слышу, как стрелы дождем стучат по дереву, как тяжелые стрелы ордынские рвут нашу броню. Тесно было, дух перехватывало, ноги вязли в крови и мокрой земле. А Мамай все бросал и бросал свежие силы. Устали мы, ряды наши поредели. Показалось уже, что не сдюжим, что сломают нас ордынцы. Дрогнул было передовой полк, стал отступать к Непрядве. А за спиной река, отступать некуда. Только смерть или победа.
И тут, в самый разгар, когда я уже одной рукой отбивался молитву читал, грянул трубный глас из зеленой дубравы! Словно сама земля разверзлась! Вылетела оттуда конница князя Владимира Андреевича и воеводы Боброка. Засадный полк! Два часа мы ждали этого сигнала, не верили своим глазам, а тут — свежие кони, новые мечи, ярость праведная! Ударили они нам на помощь, в тыл и во фланг ордынцам. Дрогнули басурмане, побежали! И тут все увидели: Мамай бежит. Увидели мы это, и словно новые силы в нас влились. Погнали мы орду, рубили, топтали конями, не давали опомниться.
Бежали они до самой Мечи-реки, многие в реке потонули, силясь перебраться. Весь путь был усеян их телами, и брошенным добром, и кибитками Мамаевыми.
А когда всё кончилось, я упал на колени прямо среди кровавого месива. Вокруг — тишина. Только ветер свистит над полем, да изредка стонут раненые. Восемь дней мы хоронили наших. Пал тогда и наш воевода великий, Михаил Бренк, что в доспехах князя бился, чтобы отвлечь врага. Пали многие знатные бояре и простые ратники. Вся земля от Дона до Непрядвы стала братской могилой.
Но выстояли мы. Орду побили, хана прогнали. Словно иго с души сняли. Не зря мы, значит, кровь пролили. Не зря слух о победе пошёл по всей Руси матушке. Дмитрий Донской, князь наш, с израненным телом, но с гордым сердцем, стоял среди нас. А мы, кто остался жив, глядели на него и понимали: есть у нас защита, есть сила русская, есть земля, за которую умирать не страшно. И будут после нас правнуки помнить великую битву на поле Куликовом, пока земля русская стоит.