Сочинение Художественное мастерство и новаторство Чехова-драматурга

Когда мы говорим о театре, то часто представляем себе нечто яркое, громкое и стремительное. Герои сходят с ума от страсти, убивают друг друга, произносят длинные монологи, а зритель замирает от восторга. И вдруг появляется Чехов. И всё переворачивает с ног на голову. Его пьесы — это какой-то особенный, тихий мир. Там никто не стреляется в финале (хотя иногда стреляются), но почему-то после его спектаклей хочется не хлопать, а молча сидеть и смотреть в одну точку. В чём же секрет этого тихого гения? Почему его называют новатором, а его художественное мастерство считается вершиной мирового театра?
Чтобы понять новаторство Чехова, нужно сначала забыть всё, что мы знаем о классической драме. Раньше считалось: в пьесе должен быть герой, который чего-то хочет, и антагонист, который ему мешает. Должна быть любовная линия, острый конфликт и обязательная развязка, где зло наказано, а добро торжествует. Чехов же, кажется, просто открыл окно и впустил в театр саму жизнь. А жизнь, как мы знаем, совсем не похожа на красивую сказку. В жизни люди не ходят с кинжалами наперевес, они пьют чай, спорят о пустяках, ссорятся из-за денег и мечтают о несбыточном. Чехов первым показал на сцене не героев, а обычных, слабых, запутавшихся людей. Он смело заявил: «Пусть на сцене всё будет так же сложно и так же вместе с тем просто, как в жизни».
Вот, например, «Чайка». Казалось бы, классическая драма: молодая актриса, писатель, любовный треугольник. Но Чехов всё портит (в хорошем смысле). Его герои постоянно говорят не то, что чувствуют. Треплев пишет странные пьесы, которые никто не понимает, кричит о «новых формах», но на самом деле он просто хочет любви своей матери. Нина Заречная мечтает о славе, но в финале оказывается сломленной, провинциальной актрисой, которая потеряла ребёнка. Конфликт у Чехова спрятан глубоко внутри, он не выплескивается наружу. Главное действие происходит не на сцене, а в душах зрителей. Мы смотрим на то, как герои мучительно разминулись, не услышали друг друга, и нам становится до безумия грустно. Именно это и есть новаторство: Чехов создал «подводное течение» пьесы. Есть видимый сюжет, а есть скрытый, психологический. И этот второй, подводный, гораздо важнее.
Возьмём «Три сестры». Три женщины в глухом провинциальном городе до безумия хотят в Москву. «В Москву! В Москву!» — это их молитва, их наваждение. Весь сюжет — это ожидание. Героини ничего не делают, чтобы уехать, они просто ждут. И снова никакого внешнего действия. Чехов мастерски использует такую простую, на первый взгляд, вещь, как пауза. Многоточие. В его пьесах очень много многоточий. Это не случайно. Люди часто не договаривают фразы, боятся высказать свои настоящие мысли. А ещё у Чехова удивительные финалы. В «Трёх сёстрах» после ухода полка, после смерти Тузенбаха, сёстры собираются вместе, и Ольга говорит: «Если бы знать, если бы знать!». И музыка играет всё громче. В этом финале нет ответа. Есть только боль, надежда и удивительный свет, который проступает сквозь безысходность. Чехов не даёт нам готовых решений, он доверяет зрителю. Он как будто говорит: «Я показал вам жизнь, а выводы делайте сами».
Ещё один гениальный приём — это звуки. В «Вишнёвом саде» в финале слышен стук топора. Казалось бы, просто рубят вишнёвый сад. Но для Раневской и Гаева это крушение целого мира, гибель дворянского гнезда, уход красоты. А для Лопахина — начало новой эры, когда всё будет куплено и продано. Звук топора — это образ убитой надежды, убитого прошлого. Чехов был первым, кто начал использовать шум дождя, трели соловья, звук разбитой струны как полноправных «героев» спектакля. Это создаёт невероятную атмосферу, погружая зрителя в мир пьесы с головой.
Художественное мастерство Чехова заключается в удивительной точности деталей. Он не пишет «он был беден», а пишет «он ел один огурец на завтрак». И мы сразу видим человека. Его диалоги — это какая-то магия. Люди говорят вроде бы о погоде или о чае, но за этими пустыми фразами кипят настоящие страсти. Вспомните, как в «Дяде Ване» Войницкий говорит Астрову о своей ненависти к профессору Серебрякову. Он говорит об этом вроде бы спокойно, но мы чувствуем, что внутри него целый океан боли. Чеховский герой никогда не скажет: «Я страдаю». Он скажет: «Кажется, дождь собирается». А мы поймём, что у него на душе кошки скребут. Это и есть высший пилотаж драматургии — говорить о трагедии обыденным языком.
Чехов был врачом. Возможно, это и определило его взгляд на жизнь. Он не судит своих героев, он их жалеет. Ведь врач не обвиняет больного в том, что тот болен. Он пытается облегчить страдание. Вот и Чехов показывает нам людей, которые больны «тоской по лучшей жизни». Все его персонажи хотят быть счастливыми, но не знают, как. И эта всеобщая человеческая боль, показанная без пафоса, без криков, простыми словами, и есть его гениальность.
Когда читаешь или смотришь Чехова, сначала кажется, что всё очень скучно: какие-то люди сидят, пьют чай, сетуют на скуку. Но потом ты начинаешь вслушиваться. И вдруг слышишь свой собственный голос. Ведь мы все немножко как герои Чехова: мечтаем о Москве, сидя в провинции; боимся перемен; сожалеем о прошлом. Он первым показал, что трагедия может быть тихой, что драма происходит не только на поле боя, но и за обеденным столом. Он соединил трагическое с комическим так органично, что мы плачем и смеемся одновременно. Вот за это мы и любим Чехова. За то, что он научил нас видеть в обыденной жизни великое искусство. За то, что его пьесы, написанные больше ста лет назад, до сих пор звучат так, будто написаны вчера про нас. И это, наверное, и есть главное чудо его мастерства и новаторства.