Эссе «Этот день мы приближали, как могли»

Каждое девятое мая я просыпаюсь от странного, почти забытого запаха. Он просачивается сквозь открытую форточку вместе с утренней свежестью: пахнет сиренью и старыми фотографиями. Хотя нет, фотографии не пахнут. Наверное, это память пахнет. И тишина, которая приходит в этот день, совсем не похожа на ту, обычную, утреннюю. Она тяжелая, наполненная, словно весь воздух вокруг соткан из голосов тех, кто уже никогда не проснется. Моя бабушка, Нина Павловна, когда я был маленьким, в такие минуты замирала у окна и негромко, почти про себя, говорила: «Дождались. Дожили. Спасибо вам». И я, тогда еще глупый мальчишка, не понимал, кому она говорит «спасибо» и за что. За то, что просто наступило утро.
Бабуля никогда не рассказывала мне про войну «как в кино». У нее не было боевых наград, она не ходила в разведку и не брала языка. Она была девчонкой из деревни, которую в сорок первом угнали в Германию. Ей было пятнадцать. И свой День Победы она приближала не на фронте с винтовкой, а там, на чужой стороне, в грязи и холоде, впроголодь, с мыслью о том, что надо выжить, надо вернуться, чтобы увидеть маму. Она говорила, что «приближать» — это не только бить врага. Это еще и не сломаться. Не озлобиться. Не забыть, кто ты, когда тебя хотят превратить в бездушную рабочую скотину. Она запомнила тот день, когда услышала плач и крики на немецком языке, но поняла по интонации, что случилось что-то страшное для хозяев и долгожданное для нее. Незнакомый пожилой поляк, который работал с ней на ферме, подошел и, с трудом подбирая слова, сказал: «Война капут. Русские пришли в Берлин». Она не бросилась плясать. Она села прямо на землю, закрыла лицо руками и заплакала. Так плачут, когда отпускает то, что сжимало сердце четыре года.
Я часто думаю про это выражение — «этот день мы приближали, как могли». Для меня долгое время это были просто красивые слова из песни. Но когда я стал старше и начал копаться в архивах, расспрашивать бабушку, пока она еще была жива, читать протоколы допросов, дневники, письма с фронта, я понял, насколько это тяжелая и страшная «работа» — приближать День Победы. Те, кто шел в атаку, приближали его своей кровью. Те, кто стоял у станка по восемнадцать часов, приближал его своим потом и нечеловеческой усталостью. Те, кто рыл окопы, кто кормил лошадей, кто перевязывал раненых под пулями, кто писал домой письма, полные надежды, — каждый делал крошечный шаг к этому дню. И самое удивительное, что большинство из них этого дня не увидели. Они верили вслепую. Они клали свои жизни на алтарь будущего, но не знали, что это будущее вообще наступит. Они не знали, что 9 мая станет красным днем календаря. Они просто делали то, что должны были делать.
В моей семье не было героев Советского Союза. Был прадед, простой связист, который тянул кабель в Сталинграде и погиб, когда вытаскивал раненого однополчанина. Был другой прадед, который вернулся без ноги, но прожил долгую жизнь и никогда не носил медали, потому что, по его словам, «все медали — за то, что выжил, а это стыдно». Бабушка говорила, что в их деревне после войны не было ни одного целого мужика. Были калеки, были вдовы, были дети, которые забыли, как смеяться. И они все, выжившие и павшие, цепью держались за этот день. Они вытащили его из-под обломков, из огня и дыма, из концлагерей и госпиталей. И вытащили ценой такой чудовищной платы, которую мы, родившиеся в мирное время, не в силах осознать до конца.
Теперь, когда я слышу по телевизору пустые, громкие слова про «победный дух» или когда вижу на улицах ряженых в форму, которая для кого-то была последней одеждой, мне становится горько. Не потому, что я против праздника. Я за праздник. Но мне кажется, что мы слишком легко стали говорить об этом дне. Что мы превратили его в дату, забыв про цифры. Двадцать семь миллионов. Я не могу представить двадцать семь миллионов человек. Это целая страна. И каждый из них «приближал, как мог». Кто-то — письмом, кто-то — рывком в штыковую, кто-то — просто тем, что не выдал друга на допросе, не сломался под пытками, не предал.
Самое трудное в Дне Победы — это не парад и не салют. Самое трудное — это тишина, которая наступает потом. Вечером девятого мая город затихает, и если прислушаться, то слышно, как ветер играет с Вечным огнем. И в этой тишине я вдруг начинаю понимать, что мы — это те, кто остался. Мы — наследники не только свободы, но и памяти. Мы должны приближать этот день заново каждый год. Не ждать, когда грянет гром, а помнить, какой ценой он нам достался. Помнить, что пока мы помним — они живы. И что слово «мир» — это не просто фон или привычное состояние. Это то, ради чего было пролито больше всего крови на свете. И этот день наступил. Мы дожили. Только бы хватило сил и совести удержать его, не уронить, не разбить. Бабушка верила, что именно для этого мы и родились. Чтобы помнить. Чтобы быть достойными. Чтобы каждый год, девятого мая, снова и снова приближать рассвет той весны сорок пятого, которая никогда не должна закончиться.