Сочинение Чичиков у Манилова

Въезд в имение Манилова был похож на сон. Дорога вилась среди полей, и вдруг, откуда ни возьмись, на пригорке показался господский дом. Стоял он на самом солнцепеке, открытый всем ветрам. Странное чувство охватило Чичикова. Вроде бы усадьба, люди живут, а кругом тишина, какая-то убаюкивающая, словно всё вокруг застыло в сладкой дремоте. Кругом были разбросаны жалкие кустики сирени и акации, да и те росли как-то вразброд, без порядка. Вместо строгого парка — несколько чахлых березок с жиденькой листвой. Павел Иванович подумал: «Ну и чудак же этот помещик. Видно, не до хозяйства ему». Эта мысль промелькнула и исчезла, уступив место любопытству. Хозяин уже стоял на крыльце и, услышав стук колес, прищурился, вглядываясь. И вот тут Чичиков впервые увидел ту самую улыбку — приятную, но какую-то слишком сладкую, словно сахарная вода, от которой во рту становится не свежо, а приторно.
Когда они вошли в дом, Чичиков сразу отметил, что всё здесь устроено «ни то, ни сё». В гостиной стояла прекрасная мебель, обитая дорогой шелковой тканью, но два кресла были обтянуты простой рогожей. Хозяин извинился, сказав, что «не хватило материи». На столе лежала книга, заложенная закладкой на четырнадцатой странице — и эту книгу Манилов читал уже два года. В комнатах было светло, но как-то безжизненно. Не было той уютной пыли, что говорит о жизни, не было крепкого запаха табака или щей, не было домашнего беспорядка. Везде был порядок, но такой, от которого веяло скукой. Чичиков, человек практичный и хваткий, сразу понял: перед ним пустой прожектёр. Манилов всё время говорил о каких-то высоких материях, о дружбе, о том, как «приятно было бы жить где-нибудь под сенью вязов», но ни слова не сказал о хозяйстве, об урожае, о том, как идут дела в деревне. Он словно парил в облаках, и от этого общения у Павла Ивановича начало немного слипаться в голове.
Разговор о продаже мёртвых душ был похож на комедию. Чичиков, собравшись с духом, начал издалека. Он говорил о видах на будущее, о взаимной выгоде, но Манилов сначала просто слушал, и улыбка не сходила с его лица. Когда же Чичиков, наконец, решился произнести главные слова, Манилов поперхнулся. Он выронил чубук своей трубки и несколько минут сидел с открытым ртом. «Как… как вы изволили сказать? — переспросил он, вращая глазами. — Не может быть, чтобы вы говорили о… о тех, кто уже…» Тут Чичикову пришлось пустить в ход всё своё красноречие. Он начал плести про закон, про несоответствие ревизских сказок, про то, что это «ничто иное, как мечтание». И Манилов, вместо того чтобы возмутиться или прогнать гостя, наоборот, согласился! Он сказал, что это дело «совершенно справедливое» и что он даже готов взять на себя все издержки по купчей. Чичиков не поверил своим ушам. Ему казалось, что он разговаривает не с человеком, а с восковым манекеном, который улыбается и кивает, но не понимает сути. Манилов боялся выглядеть грубым или несовременным, а потому предпочёл сделать вид, что он всё понял и одобряет.
Обед у Манилова был под стать всему дому. Подали щи, но они были какие-то жидкие, а пирожки — с душком. Жена Манилова, Лизавета, была под стать мужу: она говорила по-французски, играла на фортепиано, но воспитанием детей, кажется, не занималась вовсе. Два сына, Фемистоклюс и Алкид, всё время вертелись за столом, дрались и плевались, а отец только умилялся, называя их «гусарами». Чичиков смотрел на эту семейную идиллию и понимал, что перед ним мир фантазий. Эти люди не живут по-настоящему, они только разыгрывают жизнь. Манилов мечтал о том, как выведет из дома подземный ход, как построит каменный мост через пруд, но мост так и не был построен, а в пруду, по слухам, водились только лягушки. Чичикову, который привык все считать, копить и раскладывать по полочкам, эта бесхозяйственность казалась дикой. Но он молчал и только прихлебывал кислое вино, думая о том, как легко ему будет обмануть этого мечтателя.
Когда Чичиков уехал, Манилов долго стоял на крыльце, куря трубку и глядя вслед бричке. Он думал о приятном госте, о том, какого друга он себе нашел, и в его голове уже рождались новые прожекты. Ему казалось, что теперь они с Чичиковым будут вместе служить где-нибудь, приносить пользу отечеству, а государь, узнав об их великой дружбе, наградит их обоих чинами и орденами. А о том, что Чичиков увез список умерших крестьян — а значит, по сути, кусок воздуха — Манилов не думал. Для него это была просто игра ума, забавная шутка. Он был счастлив, что угодил гостю. А Чичиков, удаляясь от усадьбы, только хмыкал: «Экая дубинноголовая! Какой простор для наживы! С такими людьми, как Манилов, не пропадешь. Они и с мыла скипят, и душу задаром отдадут, лишь бы их похвалили». И Павел Иванович невольно улыбнулся, прикидывая в уме, сколько еще таких сладких и пустых помещиков можно будет обвести вокруг пальца. Манилов, со своей мечтательной ленью и неумением жить, стал для него первым и самым легким шагом в этой странной афере. Вся сцена показалась Чичикову глупой и немного скучной, но по-своему поучительной: он ясно увидел, что если человек витает в облаках, его можно взять голыми руками.