Сочинение Художественное своеобразие поэмы «Мертвые души»

«Мертвые души» Гоголя — это не просто книга, а какая-то странная и великая загадка. Сам автор назвал её поэмой, хотя написана она прозой. И в этом уже кроется первое и главное художественное своеобразие этого произведения. Когда читаешь «Мертвые души», чувствуешь, что Гоголь писал её не как обычную историю про похождения авантюриста Чичикова, а как большую, грустную и пронзительную поэму о России, о её душе, которая мечется между небом и землёй.
Самая удивительная особенность поэмы — это её главный «герой», если так можно выразиться. Вроде бы сюжет крутится вокруг аферы с покупкой мёртвых душ, но на самом деле главным действующим лицом становится сама Русь. Чичиков, со своей тайной и своей бричкой, — это просто ниточка, за которую Гоголь дёргает, чтобы размотать огромный клубок русской жизни. Мы едем вместе с ним по пыльным дорогам, заезжаем в усадьбы, видим города и чувствуем, как перед нами раскрывается огромная душа страны — тоскливая, широкая, замершая, как сонное царство.
Гоголь создал мир, где нет места живым чувствам, а есть только уродливые маски. Вспомните помещиков: Манилов с его сладкой, приторной пустотой, Коробочка, которая видит во всём только «не завалятся ли?» Собакевич, похожий на медведя, который строит дома «на века», а сам гнёт и ломает всё живое вокруг. Ноздрёв — это человек-фейерверк, шумный, пустой, но при этом его «историчность» страшна своей бессмысленной энергией. И наконец, Плюшкин — прореха на человечестве, который из хозяина превратился в «смерть», собирающую хлам.
В этом и заключается гоголевский гротеск. Он не просто рисует портреты, он берёт одну черту характера и раздувает её до такой степени, что она становится чудовищной. Манилов — это «ни то, ни сё», и он превращается в сахарную куклу без души. Собакевич — вся его жизнь, его мебель, его обед — всё становится тяжёлым, как его характер. Гоголь как будто говорит: смотрите, до чего может дойти человек, если в нём нет Бога, если все его мысли только о материальном, о «куске» и о своём покое.
Но самое пронзительное в поэме — это не помещики и не чиновники города N, а лирические отступления. Именно они превращают повесть в поэму. Вдруг, среди всей этой грязи, глупости и пошлости, автор начинает говорить о дороге. И мы чувствуем, как расправляются плечи, как хочется лететь, как ветер свистит в ушах. «Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу...». Это голос самого Гоголя, его боль и его надежда. Он смотрит на эту страну, где процветают Чичиковы и Плюшкины, и рыдает над ней, и молится за неё.
Гоголь мастерски играет контрастом. Его знаменитое сравнение Руси с «птицей-тройкой» — это кульминация. Вся книга написана про мёртвое, про застой, и вдруг — «не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несёшься?» Куда? Кто правит этой тройкой? Может быть, тот самый Чичиков, сидящий в бричке? Это страшный вопрос. Гоголь показывает, что Русь может лететь в пропасть, если ею управляют мертвые души. Но в этом отчаянном порыве, в этом свисте ветра слышна вера гения в то, что Россия возродится, что она не может навеки остаться в плену у обывателей.
Отдельно стоит сказать о языке поэмы. Он невероятно пластичен. Сцены описаны так, что их видишь: вот Манилов жмёт руку Чичикова, и кажется, что слышен звук, «как будто из пузыря выпускают воздух». Или описание скатерти в трактире — «как будто там кто-то сидел да играл на ложках». Эти детали, эти сравнения, эти неожиданные эпитеты делают мир Гоголя осязаемым, плотным, но при этом воздушным и фантастическим. Он «лепит» своих героев из слов, как скульптор, придавая им форму.
И ещё один важный приём — это «внешний взгляд». Мы смотрим на всё глазами Чичикова, который сам по себе — полное ничтожество. Он не герой, он делец. Но его глаз, как глаз художника, замечает всё: узор на обоях, муху, упавшую в варенье, цвет сюртука полицмейстера. Через этого неприятного человека Гоголь показывает нам мир, который он ненавидит и любит одновременно. Мы словно видим этот мир через кривое зеркало, которое, как ни странно, отражает правду точнее самого правдивого зеркала.
«Мертвые души» — это книга-предостережение. Она не закончена, и это тоже часть её своеобразия. Гоголь сжёг второй том, потому что не знал, как спасти Россию. Он не нашёл того самого «живого человека», который мог бы вытащить страну из болота. И в этом — трагедия автора и величие его поэмы. Она не даёт ответов, она задаёт вопросы. Она смеётся сквозь слёзы. И разрывает сердце тоской по чему-то настоящему, чистому, что обязательно должно быть в этой бесконечной русской дали, к которой несётся тройка. Именно этот сплав уродства и красоты, тоски и надежды, прозы и поэзии и делает «Мертвые души» бессмертным шедевром, который каждый раз читается по-новому, как сама жизнь.