Сочинение Путешествие эрмитажного кота в Сибирь

Зимой, когда Неву сковывает лёд, а заснеженные львы на Дворцовой набережной надевают белые шапки, мне особенно нравится сидеть на подоконнике в Рыцарском зале. Меня зовут Васька, я — эрмитажный кот. Сразу говорю: эрмитажные коты — не какие-то там обычные мурлыки, которые спят на помойке. Мы — стражи. Наша служба древняя и почётная: мы охраняем сокровища мирового искусства от мышей и крыс. Поверьте, нет ничего хуже, чем проснуться ночью и увидеть, как какая-то наглая мышь точит зубы о ножку античного кресла или грызет пергамент с нотами Моцарта.
В Эрмитаже я знаю каждый уголок: от кладовых с античными вазами до парадных залов, где когда-то танцевали императрицы. Я люблю свой дом. Но однажды, когда я чистил усы после обеда в буфете для сотрудников, я услышал разговор. Две смотрительницы, Нина Петровна и Зинаида Марковна, обсуждали, что в Сибири, в городе Томске, открывается филиал нашего музея. Я навострил уши. "Мышей там, говорят, видимо-невидимо, — качала головой Нина Петровна. — А кошек настоящих, музейных, нет. Придется местных брать, но кто ж их обучит?"
Тут я понял: это судьба! Я потомственный эрмитажный аристократ, я обязан передать знания. И потом, Сибирь… Это же место, куда ссылали декабристов, о котором писали в книгах. Я должен был это увидеть. Нина Петровна долго не соглашалась, но я так жалобно смотрел на неё своими зелёными глазами и так красиво вилял хвостом, что она сдалась. Меня упаковали в специальную корзину, положили туда мою любимую подушку с вышитым двуглавым орлом, и мы отправились. Сначала был самолёт. Шум и гул стоял невообразимый, но я мужественно терпел, вспоминая про долг. Когда мы вышли в аэропорту Томска, я ахнул.
Мороз! Такого холода я не чувствовал никогда. Мой пушистый хвост сразу стал каким-то… стеклянным, что ли. Воздух был не такой, как в Санкт-Петербурге — сырой и ветреный, а сухой и колючий. Он покалывал нос. Но самое удивительное — снег. В Питере он серый и мокрый, а здесь — белый-белый, как сахарная пудра, и скрипит под лапами так звонко, что у меня закладывало уши. Нас встретил директор филиала, дядя Миша. Он очень обрадовался, что я приехал. "Ну, Василий, — сказал он, — будешь тут старшим. Давай, показывай класс!"
Филиал размещался в старинном купеческом особняке. Не такой роскошный, как Зимний дворец, но до чего же уютный! Деревянные лестницы, печи-голландки, резные наличники на окнах. Местных мышей и крыс, похоже, никто никогда не гонял. Они чувствовали себя хозяевами жизни. Первую ночь я не спал. Я устроил показательную охоту. Я не просто ловил их, я учил их уважать искусство. Поймал одного здоровенного крыса и протащил его мимо портрета какого-то купца-мецената, чтобы он запомнил, где нельзя грызть рамы.
Через неделю ко мне приставили местных помощников. Был там сибирский кот по кличке Тайга. Он был огромный, лохматый, с толстыми лапами и совершенно диким взглядом. Он не понимал, зачем нужны белые перчатки и почему нельзя спать на музейных витринах. "Тайга, — говорил я ему, — запомни: Эрмитаж — это храм. Ты — страж этого храма. Ты не должен драть когтями обивку кресел эпохи рококо. Для этого есть когтеточка". Тайга удивлённо хлопал глазами, но слушался. Мы вместе обходили залы, и я рассказывал им про Питер, про Рафаэля и Тициана, про то, как важно, чтобы ни одна пылинка не попала на статуи.
Самым трогательным для меня стало одно утро. Я сидел на подоконнике и смотрел, как над Томью встаёт солнце. Оно было красным и огромным. Мороз стоял под сорок градусов, изо рта валил пар. А я думал о том, что Сибирь — это совсем другая планета. Тут люди другие. Они крепче и добрее, что ли. Они угощали меня парным молоком и сушеным омулем. А снег тут такой глубокий, что утонуть можно. Я понял, почему сюда так стремились художники. Тут есть какая-то дикая, суровая красота. В ней нет питерской изысканности, но есть сила.
Я прожил в Сибири месяц. За это время мы навели полный порядок. Даже Тайга научился ходить по залу с гордо поднятой головой и не обращать внимания на валяющиеся кусочки старых рам. Я научил их главному правилу музейного кота: «Ты невидим, но ты на страже». Когда пришло время возвращаться, директор музея дядя Миша подарил мне банку кедровых орешков и сказал, что я навсегда останусь легендой томского Эрмитажа.
Когда самолёт приземлился в Пулково и я снова увидел серое питерское небо, я вздохнул с облегчением. Но в моих усах застряла частичка Сибири — маленький кусочек кедровой смолы. Я храню его как талисман. Теперь, когда я сижу в Иорданской лестнице и слушаю, как ветер с Невы завывает в трубах, я знаю, что где-то далеко-далеко, за Уральскими горами, в заснеженном особняке, сидит мой друг Тайга и тоже смотрит на холодное небо. Мы охраняем искусство. Только он — суровое, сибирское, а я — прекрасное, столичное. И это, знаете ли, самая лучшая в мире работа.