Эрнст Донаньи. Музыкальный критик. В чем схож с Брамсом в плане критики

Эрнст Донаньи и Иоганнес Брамс. Когда впервые слышишь эти два имени рядом, кажется, что их разделяет целая пропасть времени и стилей. Брамс — это монументальная фигура XIX века, великан романтизма, а Донаньи — венгерский композитор и пианист, живший уже в XX столетии. Но если присмотреться внимательнее, особенно к тому, как они относились к критике, к чужой музыке и к собственному творчеству, становится ясно: между ними есть очень глубокая, почти родственная связь. Они были не просто консерваторами — они были хранителями старого огня, и именно это делало их такими похожими в глазах тех, кто их ругал.
Самое главное сходство — это, конечно, их отношение к традиции. Брамса часто называли реакционером, потому что он писал симфонии и сонаты в то время, когда все увлекались программной музыкой и поэмами Листа. Он не боялся показаться старомодным. Он брал форму у Бетховена, гармонию у Шуберта и складывал из них что-то новое, но внутри строгих правил. Донаньи в этом смысле был его прямым наследником. Когда в начале XX века в музыке царил хаос экспрессионизма и поиска новых звуков, Донаньи продолжал писать элегантную, ясную и глубоко тональную музыку. Критики набрасывались на него: «Второй Брамс! Он не идёт в ногу со временем!» И действительно, в его музыке слышен брамсовский фундамент — та же плотная фактура, те же сложные, но логичные гармонические повороты. Донаньи, как и Брамс, считал, что свобода рождается не из отрицания правил, а из их глубокого понимания. Их объединяла вера в то, что музыка — это не только чувство, но и ремесло, умение, которое передается веками.
Критики обвиняли их обоих в одном и том же грехе: в сухости и академичности. Но за этим внешним сходством скрывалась разная глубина. Брамс, когда его ругали за "ненужную сложность", обычно молчал или злился. Он был грубоват и прятал свою ранимость за сарказмом. Он писал музыку для себя и для будущего, не слушая мнения журналистов. Донаньи, кажется, страдал от критики сильнее. Его упрекали в том, что он "родственник Брамса по духу", что он всего лишь эпигон. Но если вдуматься, это было не оскорблением, а комплиментом. Донаньи не копировал Брамса, он думал, как Брамс. Он так же тщательно оттачивал каждую фразу, так же боялся фальшивых нот и пустой красоты. В их критике слышна одна и та же интонация: "Почему вы не пишете так же легко и понятно, как Чайковский? Почему вы такие серьезные?" Они оба были серьёзными, потому что считали музыку делом жизни, а не развлечением.
Но есть и важное различие в тональности их "критического голоса". Брамс был разрушителем старого в новом — он боролся с вагнерианством изнутри классической формы. Донаньи же оказался в положении "хранителя музея" в эпоху, когда музей хотели взорвать. Критики-модернисты писали о нём: "Талантливый реставратор, но не творец". Это было жестоко и, по-моему, несправедливо. Потому что именно в своей "консервативности" Донаньи был наиболее смелым. Он брал на себя смелость быть несовременным. Подобно Брамсу, который писал свои сонаты для фортепиано в тени Бетховена, Донаньи писал свой Вариации на тему детской песни для фортепиано с оркестром — в тени Брамса. Но в этом нет рабства, есть диалог.
Если представить их на концерте, оба бы сидели с каменными лицами, редко хлопали бы и подмечали каждую фальшивую ноту. Они оба ненавидели поверхностный блеск. В этом их критика сходится: «Музыка должна быть честной». Брамс критиковал виртуозов, которые ради аплодисментов упрощают текст. Донаньи критиковал авангардистов, которые ради эпатажа забывают о красоте звука. Они оба были строгими судьями для себя и для других. Их объединял страх перед пустотой, перед тем, что называется "красивая ложь". Поэтому в их музыке так много внутренней работы, так много скрытых цитат, которые может заметить только внимательный слушатель. Это музыка для тех, кто не ищет лёгких путей.
И ещё одна общая черта — это их пианизм. И Брамс, и Донаньи были блестящими пианистами. Но они не стремились ослепить публику скоростью. Их фортепианный стиль — это плотная вязь голосов, глубокий бас, насыщенная середина. Критики часто писали, что их музыка "перегружена" и "непрозрачна". Но это не недостаток, а свойство. Они мыслили оркестрово, даже когда писали для одного инструмента. И в этом тоже их сходство с Брамсом: для них фортепиано было не просто клавишами, а целым маленьким оркестром, который требует от пианиста не пальцевой ловкости, а интеллекта и силы духа.
В итоге, когда я думаю о том, в чем Донаньи схож с Брамсом в плане критики, я понимаю: это не просто стилистическое подобие. Это родство душ перед лицом времени. Их обоих ругали за одно и то же — за верность. Брамса — за верность Бетховену, Донаньи — за верность Брамсу. Но настоящий художник не боится быть неоригинальным в глазах толпы. Он боится быть фальшивым. И Донаньи, и Брамс выдержали испытание критикой именно потому, что слушали не голоса газет, а голос музыки внутри себя. Их критика в адрес эпохи была простой: "Ты слишком спешишь. Ты забыла, что такое форма. Ты разучилась слушать тишину". И за это мы должны быть им благодарны.