Что в поэме «Мертвые души» заинтересовало меня больше всего и почему

Впервые взяв в руки поэму Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», я, честно говоря, ожидал чего-то мрачного и скучного. Само название звучало как приговор: «мертвые души». Казалось, что речь пойдет о кладбищах, привидениях или, на худой конец, о скучных философских рассуждениях о смерти. Но чем глубже я погружался в текст, тем больше меня охватывало изумление. Оказалось, что это одно из самых живых, ярких и, если можно так выразиться, «пульсирующих» произведений, которые я когда-либо читал. И парадокс в том, что больше всего в этой поэме меня заинтересовали не сами сделки с мертвыми душами, а те удивительные, почти гротескные живые портреты, которые Гоголь рисует с такой любовью и сарказмом.
Самая первая и, наверное, главная загадка, которая меня зацепила, — это фигура Павла Ивановича Чичикова. Что в нем такого? С виду — приятный, обходительный господин, ни толстый, ни тонкий, ни старый, ни молодой. «Не красавец, но и не дурной наружности». Серость, середина, ничего особенного. Но именно эта его «обыкновенность» и пугает больше всего. Он как хамелеон: с Маниловым он слащаво-мечтательный, с Коробочкой — грубовато-настойчивый, с Ноздревым — нагловатый и бесшабашный, с Собакевичем — хозяйственный и деловой, с Плюшкиным — притворно-жалостливый. У него нет своего лица. Он идеальный исполнитель, который хочет только денег и положения в обществе. Меня поразило, как Гоголь показывает, что самая страшная пустота — это не явное зло, а пустота приличная, упакованная во фрак и умеющая говорить комплименты. Чичиков — это символ той самой пошлости, которая страшнее любого порока. Его «дело» — скупка мертвых душ — это не просто афера, это попытка обмануть саму бюрократическую систему, построить дом на песке. И наблюдая за его «подвигами», я невольно ловил себя на мысли: а сколько вокруг нас таких же «Чичиковых», которые ради успеха готовы купить что угодно, даже пустоту?
Однако, если Чичиков — это двигатель сюжета, то его «клиенты», помещики, — это настоящая галерея живых мертвецов, которая и стала для меня главным открытием. Каждый из них — это законченный тип, гипербола, доведенная до гениального абсурда. Возьмем Манилова. Сначала он кажется милым, добрым, образованным. Но эта его «сахарность» начинает раздражать уже на второй странице. Он витает в облаках, строит воздушные замки, прожекты о подземном ходе, но при этом в его кабинете уже второй год лежит книжка, заложенная на четырнадцатой странице. В его хозяйстве все идет само собой, а его «благодетельная» жизнь — это мертвая зона. Он «ни то, ни се», пустота в красивой обертке. Мне стало жутко от мысли: ведь это же живой человек, который существует, но не живет по-настоящему.
Или Коробочка. Настасья Петровна — «дубиноголовая» баба, которая трясется над каждой копейкой. Её мир сузился до перин, кур и цен на мед. Она даже не понимает, зачем Чичикову «мертвые души», но боится продешевить. Её ужас не в злости, а в животном страхе перед новым и неизвестным. Она не злая, она просто духовно мертва, застыла в своей «коробочке» повседневности. А Ноздрев? Это клубок бешеной энергии, который растрачивается на пустую ложь, карты и скандалы. Он — «исторический человек», потому что везде попадает в историю. Но вся его кипучая деятельность — это та же смерть, только наоборот: бурное гниение. Он не может создать ничего, только разрушить и наврать.
Совершенно другая смерть — у Собакевича. Михаил Семенович — это здоровенный, медведеподобный кулак. Он груб, но умен по-своему. Он презирает всех, кроме себя, и считает людей мусором. «Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». Его «души» — это крепкие мужики, которых он расхваливает как товар. И вот тут кроется еще один нюанс, который меня поразил: настоящие, живые мужики в поэме гораздо живее своих хозяев. Каретник Михеев, сапожник Максим Телятников, кирпичник Милушкин — о них Чичиков и Собакевич говорят с такой теплотой и знанием дела, что они встают перед глазами как живые, хотя они уже умерли. А их хозяева, которые сидят и торгуют их памятью, — вот кто настоящие «мертвые души». Этот контраст — гениальная находка Гоголя.
И, наконец, Плюшкин — венец этого парада «мертвых душ». Человек, который превратился в «прореху на человечестве». Его скупость уничтожила в нем всё: чувства, хозяйство, родственные связи. Он собирает хлам, гноит зерно, а его крестьяне мрут как мухи. Но даже в этой омерзительной фигуре Гоголь оставляет лучик надежды. Вспоминая прошлое Плюшкина, когда он был просто бережливым хозяином, мы видим трагедию. Человек не родился скрягой — он стал им. И этот момент заставляет не просто смеяться, а задуматься: а не таится ли в каждом из нас зачаток такого Плюшкина? Не превращаемся ли мы постепенно в рабов своих страстей?
Что же меня заинтересовало больше всего? Не сюжетная авантюра Чичикова, а именно этот гоголевский рентгеновский аппарат, который просвечивает человека насквозь и показывает его духовную пустоту. Оказывается, быть мертвым при жизни — это не метафора, а страшная реальность, когда в человеке засыхают чувства, когда он перестает видеть мир, кроме своей выгоды, когда он превращается в кусок мяса или в ходячую схему. Меня тронуло, что Гоголь не просто издевается над своими героями, он их оплакивает. За гротеском и смехом слышна горькая слеза автора, которому больно за Россию.
Поэма «Мертвые души» — это не книга о покупке крестьян. Это книга о страшной болезни, которая называется «пошлость». И самое интересное, что, читая ее сегодня, через двести лет, я узнаю в Маниловых, Ноздревых и Чичиковых своих современников. Мы так же боимся выглядеть хуже, чем другие, так же гонимся за призрачным успехом, так же, бывает, «убиваем» время и превращаем свои души в заброшенный сад, как у Плюшкина. Этот тревожный и мудрый взгляд Гоголя на человека, который видит под маской приличия ужас пустоты, и есть то, что зацепило меня больше всего. Читая «Мертвые души», я невольно оглядываюсь на себя и с ужасом думаю: «А не мертвая ли душа во мне самой?». И этот страх и это узнавание — вот главный подарок этой удивительной поэмы. Она не дает ответов, но заставляет задавать вопросы, а это, наверное, и есть самое ценное, что может сделать настоящая литература.