Сочинение Почему Болконский разочаровался в Сперанском? «Война и мир»

Князь Андрей Болконский — один из тех героев Толстого, которые постоянно находятся в поиске. Ему мало просто жить, светская болтовня и семейное счастье кажутся ему мелкими и пустыми. Он жаждет великих дел, хочет быть полезным, хочет влиять на историю. Именно поэтому он так увлекся идеями Сперанского, когда приехал в Петербург в 1809 году. Этот невысокий, лысоватый человек с прозрачным взглядом и спокойным голосом казался Болконскому воплощением ума и прогресса. Сперанский говорил о конституции, об отмене крепостного права, о справедливых законах. Для Андрея, который пережил Аустерлиц и смерть жены, который устал от деревенской скуки и запутанных дел в имении, эти разговоры были глотком свежего воздуха. Он поверил, что этот человек сможет изменить Россию, сделать ее лучше, разумнее, человечнее. Болконский с головой уходит в работу, участвует в комиссии по составлению законов, чувствуя себя частью великого механизма преобразований.
Однако очень скоро, листая страницы романа, мы начинаем замечать, как в душе Андрея прорастает холодок сомнения. И сомнение это вот в чем. Сперанский был гениальным теоретиком. Он мыслил категориями, параграфами, схемами. Ему было важно создать идеальную, логичную систему законов. Но Болконский, сам прошедший войну и занимавшийся практическими делами в своем имении, вдруг понял, что практика, живая человеческая жизнь, в эти схемы не вписывается. Во время одного из заседаний комиссии он слышит, как кто-то предлагает записывать решения «всегда в календарных числах, а не в безлюдных номерах статей». Эта мелочь вдруг открыла ему глаза: эти люди не видят за своими абстрактными формулировками реальных мужиков, офицеров, чиновников. Сперанский мог спокойно говорить о правах крестьян, абсолютно не зная и не желая знать их быта. Для него мужик был просто единицей, требующей юридического оформления. Андрей же, проживший в Богучарове два года и сделавший множество улучшений в своем хозяйстве (перевел крестьян на вольные хлебопашцы, заменил барщину оброком), отлично знал, насколько это сложно и насколько далеки душа крестьянина и крестьянский труд от столичных кабинетных разговоров.
Самое страшное разочарование наступило, когда Болконский присмотрелся к самому Сперанскому как к человеку. Князя поразила «холодная, зеркальная ясность» его взгляда и его «белая, пухлая рука». Эта рука, похожая на руку женщины, не знающая грубой работы, и этот взгляд, в котором не было ни капли тепла, жизни, страсти, — они стали символами оторванности Сперанского от реальности. Андрей почувствовал, что Сперанский не любит людей. Он любит идеи, любит власть, любит процесс создания правил. Но к человеку, к его боли, к его радости — ему нет дела. Он презрительно смеется, глядя на танцующего Пьера, и с равнодушной улыбкой рассказывает о какой-то семейной драме. Для Болконского, который сам уже столько пережил и научился чувствовать чужую боль, это было отвратительно.
Кульминацией стала сцена за обедом, где Сперанский рассказывает о своем отце, сельском священнике. Он говорит так, как говорят о чем-то далеком и несоприкасаемом с ними, с высшим светом. В этом рассказе не было сыновней любви, не было тепла. Была лишь дань моде на простонародное происхождение. И тут в душе Андрея что-то оборвалось. Он вдруг понял, что все реформы, все законы, которые они пишут, лишены самого главного — души. Что в кабинетах рождается мертвый, бездушный механизм, а не живое право. Ему стыдно стало за свой восторг. Он понял, что Сперанский — это такой же «винтик» системы, как и все остальные, только более умный и опасный.
В конечном итоге, разочарование Болконского в Сперанском — это разочарование в рассудке, оторванном от жизни. Андрей, пройдя через небо Аустерлица и дуб в Отрадном, уже научился ценить нечто гораздо более глубокое и важное, чем параграфы и канцелярские циркуляры. Он почувствовал, что счастье, смысл и правда не рождаются в кабинетах министров. Они живут там, в лесах, среди травы, в кружении бала, в искреннем смехе Наташи. Искусственное, хотя и гениальное, сооружение ума Сперанского рухнуло в глазах Болконского под тяжестью простой человеческой правды. Он понял, что не хочет быть бездушным механиком в государственной машине.
И поэтому, вскоре после бала, где он встретил Наташу, Андрей охладел к Сперанскому и к своей службе. Закончилось это тем, что он просто перестал ходить в комиссию. Ему стало скучно и гадко. Сперанский же, скорее всего, даже не заметил исчезновения своего верного ученика. Для него Болконский был лишь одним из многих инструментов. Так Андрей сделал очередной, очень важный для себя вывод: настоящая жизнь — это не общественная деятельность сама по себе, а что-то более интимное, настоящее, то, что происходит между людьми, которые любят друг друга, которые живут, страдают и радуются. И в этом, наверное, главный урок, который вынес для себя Болконский из знакомства с «великим» реформатором Сперанским.