Сочинение Один день римского раба от первого лица

Меня зовут Луций, и сегодня, как и вчера, как и сотню дней до этого, я проснулся еще до того, как первые лучи солнца коснутся крыш Рима. Но это не сон, это просто привычка. У нас, рабов, нет будильников, кроме голоса вилика — старшего надсмотрщика. Его хриплый крик «Surge!» разносится по эргастулу — нашей тесной, вонючей каморке, где мы спим вповалку на грязных тюфяках, набитых соломой. Здесь всегда пахнет потом, плесенью и железом от кандалов, которые снимают только на ночь, чтобы мы могли хоть немного отдохнуть. Вставать не хочется. Тело ломит после вчерашней работы в каменоломне, но медлить нельзя — розги вилика не знают жалости. Я натягиваю свою грубую тунику из мешковины, которая колет кожу, и молча занимаю место в шеренге. Мы идем получать паек — миску жидкой каши из полбы и кружку кислого вина, разбавленного водой. Это всё, что дают нам на целый день тяжелейшего труда.
Сегодня мне повезло. Меня не отправили снова дробить камни под палящим солнцем. Вместе с десятком других рабов меня ведут в городскую усадьбу моего господина, сенатора Корнелия. Пока мы идем по пыльной дороге, я смотрю на Рим. Он прекрасен, этот город, но он для свободных. Для нас, вещей, он просто сцена, на которой мы разыгрываем чужие жизни. Мы проходим мимо Форума, где шумят торговцы и ораторы, мимо высоких статуй богов, мимо домов богатых патрициев. Мое место — на задворках этой красоты. Я сжимаю в руках метлу и лопату, готовясь к своей работе. В доме господина работы невпроворот. Пока свободные нежатся в постелях, мы, как тени, должны навести порядок. Я подметаю мраморные полы в атриуме, где стоит алтарь домашних богов. Полы такие гладкие и холодные, что в них отражается небо. Я стараюсь не поднимать пыли, чтобы не рассердить эконома. Каждое мое движение выверено годами страха. Если я разобью эту дорогую греческую вазу, меня продадут на рудники, откуда никто не возвращается.
Самое странное время — полдень. Господин и его гости обедают. Я стою в углу триклиния, столовой, с опахалом из павлиньих перьев, чтобы отгонять мух от стола. Здесь так сладко пахнет жареным мясом, свежими лепешками и фруктами, что у меня начинает сводить живот от голода. Я смотрю, как они смеются, как льют в золотые кубки фалернское вино, как едят руками жирную дичь. Я чувствую запах еды, но во рту так сухо, будто я глотаю песок. Один из гостей, толстый всадник, бросает кость на пол, прямо мне под ноги, и говорит: «На, раб, попробуй, как живет свободный человек». Я молчу. Я опускаю глаза. Я поднимаю кость и кладу ее в корзину. Откуда им знать, что я помню вкус этого вина? Что когда-то я сам был свободен? Я — грек, сын торговца из Коринфа, и меня захватили пираты, когда мне было шестнадцать. Тот мир умер. Теперь я просто тень, которая должна быть невидимой.
Когда пиршество заканчивается и гости разъезжаются, наступает короткая передышка. Мне приказывают полить цветы в маленьком садике — перистиле. Там есть фонтанчик в виде дельфина, и вода тихо журчит, переливаясь на солнце. Господин часто спит после обеда, и дом затихает. Иногда, в такие минуты, я позволяю себе маленькую роскошь — я смотрю на небо. Оно такое же синее, как над моим родным городом. В этот миг я не раб. Я просто человек, который мечтает. Я смотрю на парящего в вышине ястреба и представляю себя на его месте. Я вижу море, вижу паруса кораблей, вижу лица своей матери и отца. Но видение длится недолго. Слышится резкий голос эконома, и я снова опускаю голову. Мечтать рабам опасно. Мечты делают боль невыносимой.
Ближе к вечеру меня ждет самое тяжелое испытание. Меня посылают на кухню помогать толочь перец и растирать травы для вечернего ужина. Кухня — это ад: жарко, дымно, кашель раздирает горло. Я работаю рядом с рабом-нумидийцем по имени Набу. Он немой, ему вырезали язык за то, что он дерзко ответил хозяину. Мы понимаем друг друга без слов. Когда повар отворачивается, Набу сует мне кусочек хлеба, обмакнутый в оливковое масло. Это его скудная доля, которой он делится со мной. Я благодарно киваю. Мы — одна большая семья обездоленных. Мы разные: галлы, фракийцы, иудеи, германцы — но нас объединяет одно: клеймо на плече и отсутствие имени. В эти моменты я ненавижу Рим сильнее всего. Ненавижу его законы, которые делают человека вещью. Я сжимаю пестик так сильно, что костяшки пальцев белеют.
Наконец, наступает ночь. Самый страшный час в жизни римского раба — это не работа, не голод и не побои. Это момент, когда ты ложишься спать и понимаешь, что завтра будет то же самое. Что это бесконечно. Вилик снова заковывает нас в кандалы. Я слышу лязг железа и всхлипывания молодого раба-галла, который сегодня впервые испытал на себе плеть. Я ложусь на свой вонючий тюфяк и смотрю в темноту. В эргастуле душно, пахнет потом и страхом. Я закрываю глаза, но не сплю. За стеной слышно, как в триклинии снова пируют. Гости господина пьют вино, смеются, а под звуки арфы кто-то читает стихи. Стихи о свободе и доблести предков. Мне хочется крикнуть: «Взгляните на наши спины в рубцах! О какой доблести вы говорите?» Но я молчу. Мой гнев — это та цепь, что крепче железной. Я молюсь только об одном: когда я умру, пусть моя душа перестанет быть рабыней. Пусть хотя бы в царстве теней я буду свободен. И с этой горькой молитвой я засыпаю, чтобы утром снова услышать: «Surge!»