Почему Сальери в произведении Пушкина не может принять гениальность Моцарта?

Запах старой бумаги и чернил стоял в моей комнате, пока я в который раз перечитывал пушкинскую «маленькую трагедию» – «Моцарт и Сальери». История эта, короткая и страшная, будто ледяная игла вонзается в душу. Два композитора, два мира, две судьбы, намертво сплетенные одной чудовищной мыслью: «Гений и злодейство – две вещи несовместные». Почему же Антонио Сальери, прославленный, уважаемый мастер, не смог принять гениальность юного Вольфганга Моцарта? Что за яд разъедал его сердце, пока он со скрипом пера выводил ноты в тиши своего кабинета?
Чтобы это понять, надо прежде всего увидеть разницу между их путями к музыке. Сальери, как пишет Пушкин, с детства полюбил искусство. Но эта любовь была не легким даром, а тяжелым, выстраданным выбором. Он смотрел на музыку как на высокую, почти недосягаемую горную вершину. Чтобы взойти на нее, нужно было отречься от всего: от детских игр, от простых радостей. Он «ремесло поставил подножием искусству». Это ключевые слова! Для него музыка – это прежде всего ремесло, труд, изучение правил, анатомия гармонии. Он разбирал музыку, как часовой мастер разбирает сложный механизм: винтик к винтику, пружинка к пружинке. Он верил в алгебру, которой можно «поверить гармонию». Сальери шел к славе шаг за шагом, преодолевая себя, побеждая зависть к более удачливым товарищам. Его путь был путем самоотречения и дисциплины. Музыка стала для него храмом, в который он вошел не как наследный принц, а как самый усердный и набожный служка. И он достиг своего: стал первым придворным капельмейстером, его уважали, ему заказывали оперы, ученики ловили каждое его слово. Он заслужил свой успех, выковал его из титанового сплава воли и труда.
А потом появился он. Моцарт. И весь этот тщательно выстроенный мир Сальери рухнул в одно мгновение. Потому что Моцарт не шел к вершине – он на ней родился. Он не изучал музыку – он ею дышал. Для него не существовало мучительного разрыва между жизнью и творчеством. Он мог сочинять гениальную музыку, пока играл в бильярд, мог слушать уличного скрипача и находить в его наигрыше красоту, недоступную Сальери. Его гений был естественен, как пение птицы. Он не «творил» – он просто жил, и жизнь его превращалась в звуки. Это и было для Сальери самым страшным оскорблением. Он, отдавший искусству всю жизнь, видел, как какой-то «гуляка праздный» без всяких усилий, шутя, создает то, о чем он, Сальери, может только мечтать. Моцарт не ценил свой дар, он растрачивал его на шалости, на «безумные» произведения вроде слезного Requiem и веселой песенки про Бомарше. В этом была для Сальери какая-то святотатственная несправедливость. Как если бы вечный постник и аскет увидел, что избранник богов объедается на пиру, ни в грош не ставя дары, которые ему ниспосланы.
Но зависть Сальери – это не простая, бытовая зависть. Это зависть философская, метафизическая. Он не просто хочет таких же успехов. Он смотрит на Моцарта и видит вызов всему своему мировоззрению, всей своей вере. Он верил, что упорный труд, служение, жертва – единственный путь к истине в искусстве. А Моцарт явил ему иную истину: путь гения – это не путь, это полет. И Сальери понимает, что как бы он ни трудился, как бы ни оттачивал мастерство, он никогда не сможет взлететь. Его ремесло, его «алгебра» оказываются бессильны перед этой божественной, иррациональной стихией. Его гордость мастера превращается в пыль. Он начинает сомневаться не в Моцарте, а в самом себе, в правильности всей своей прожитой жизни. Неужели все его жертвы были напрасны? Неужелей он, как простой ремесленник, только подражал великим, в то время как истинное творчество – удел избранных, не знающих трудов?
И здесь рождается самый страшный, самый отравленный вопрос. Сальери спрашивает себя: зачем же тогда этот дар дан Моцарту? Если гений – это слепая, несправедливая милость небес, то какой в этом смысл? Гений, по мысли Сальери, должен нести высшую миссию: «проверять гармонию», быть жрецом, нести свет. А Моцарт? Он смеется. Он шутит. Он не осознает своей миссии. Его гений не облагораживает мир, а просто существует, как прекрасный, но бессмысленный цветок. Для Сальери это невыносимо. Он чувствует себя обманутым дважды: сначала Бог не дал ему дара, а потом дал его тому, кто его недостоин. И тогда в его воспаленном мозгу созревает чудовищная идея: а что, если именно он, Сальери, и есть настоящий служитель искусства? Что если, убрав этого «безумца», этого «гуляку», он совершит не преступление, а акт высшей справедливости? Он спасет искусство от профанации, вернет ему святость. Он, жрец, должен остановить шута, который, сам не ведая того, оскверняет храм. Яд в бокале – это не просто убийство из зависти. Это страшный, изуверский ритуал. Сальери пытается «поверить алгеброй» не только гармонию, но и саму мораль. Он убеждает себя, что его злодейство – на службе у добра.
Но Пушкин показывает нам всю ложь этой позиции. Мы видим Моцарта: легкого, открытого, щедрого. Он несет свою музыку Сальери, своему другу, как самое дорогое, что у него есть. Он интуитивно чувствует черную тоску в душе Сальери и пытается развеять ее шуткой о Бомарше, а потом – гениальным Requiem. Он доверчив, как ребенок. И в этой доверчивости, в этой чистоте – его сила и его беззащитность. Сальери же закован в броню своих обид и своей псевдологики. Он уже давно отравил свою душу, задолго того, как взял в руки яд. Его монологи – это самооправдание человека, который казнит себя сам, но хочет видеть палачом другого.
Когда звучат финальные слова: «Но ужель он прав, и я не гений? Гений и злодейство – две вещи несовместные», – мы понимаем всю глубину трагедии Сальери. Он наконец прозревает. Он хотел доказать, что он – истинный жрец искусства, совершая жертвоприношение. Но оказалось, что само это намерение, эта мысль о возможности совместить творчество и убийство, навсегда отлучили его от мира гениев. Он не смог принять гениальность Моцарта, потому что не смог применить к ней свою «алгебру». Он пытался убить в другом то, чего не было в нем самом, – божественную искру, легкое дыхание вдохновения, не знающее расчетов. Убив Моцарта, он не стал гением. Он лишь навеки запечатлел себя в истории как символ зависти, которая отравляет не только жертву, но в первую очередь того, кто держит яд.
Эта история вечна. Она не только о музыке. Она о каждом из нас. Ведь часто, видя чей-то легкий талант, чью-то непринужденную удачу, мы, подобно Сальери, чувствуем горький осадок: «Я трудился, а ему все просто дается!» Искушение несправедливостью мира велико. Но Пушкин напоминает нам страшной судьбой Сальери: нельзя мерить чужой дар своим аршином. Нельзя требовать от птицы, чтобы она объяснила тебе законы полета, – надо просто научиться видеть красоту ее движения. Гений – это всегда загадка, это ветер, который веет, где хочет. И попытка поймать его в клетку разума или, того хуже, уничтожить из-за того, что он свободен, обрекает душу на вечную тьму. Сальери не принял гениальность Моцарта, потому что хотел, чтобы мир и творчество были справедливы и логичны. Но искусство и жизнь часто несправедливы и нелогичны. И в этом – их мучительная и прекрасная тайна.