Сочинение Лесков «Левша»: как я себе представляю Левшу?
Когда я закрываю глаза и пытаюсь представить Левшу, героя повести Николая Лескова, передо мной встает не портрет, а скорее живое ощущение. Мне кажется, что это ощущение больше всего похоже на тихий, но очень упругий металл — как та самая сталь, которую он так виртуозно ковал. Его образ складывается из деталей, разбросанных по всей повести, как крошечные подковы для блохи, которые надо собрать в единую картину. Первое, что приходит на ум, — это его руки. Конечно, левая. Я вижу ее не какой-то особенной, не богатырской, а скорее жилистой, с длинными цепкими пальцами, покрытыми тонкой паутиной царапин и застарелых порезов. Кончики пальцев должны быть слегка уплощены от постоянной работы с мельчайшими деталями. Эта рука никогда не бывает в полном покое. Даже когда Левша просто сидит, его пальцы будто бы продолжают что-то вертеть, собирать невидимый механизм. А правая рука, хоть и менее искусная, всегда готова помочь — поддержать заготовку, подать инструмент. В его работе нет суеты, только сосредоточенное, почти священнодействующее движение. Лицо его я представляю некрасивым, но удивительно спокойным и умным. Широкие скулы, нос картошкой, волосы русые, выгоревшие на солнце, стриженные в скобку, но всегда чуть растрепанные, потому что до зеркала и расчески ему дела нет. Но главное — это глаза. Небольшие, светлые, серые или голубые, они становятся совершенно другими, когда он берется за работу. Они не горят фанатичным огнем, нет. Они просто становятся невероятно зоркими и глубокими, будто вбирают в себя весь свет, чтобы направить его на кончик гвоздика, который тоньше человеческого волоса. В эти минуты все вокруг для него перестает существовать. Ни Англия, ни государь, ни собственный голод — есть только металл, идея и божественный дар в его пальцах. Одевался он, конечно, просто. Порты, засаленная рубаха-косоворотка, подпоясанная тонким ремешком. Сапоги, может быть, стоптанные. И наверняка где-то на груди, под рубахой, висел маленький медный крестик — не как украшение, а как часть себя, того самого праведного, истинно русского человека, о котором писал Лесков. Он не был нищим, но богатство его лежало не в кармане, а в голове и в руках. Деньги, которые ему давали, вероятно, быстро уходили на простые радости или на помощь таким же, как он, мастерам. Теперь о его мастерской. Мне она видится не как светлая, стерильная лаборатория английских механиков. Скорее, это тесная, закопченная кузница где-то на окраине Тулы. Воздух густой, пахнет углем, раскаленным металлом и потом. Вокруг беспорядок, но это особый, рабочий беспорядок, где мастер с закрытыми глазами найдет нужную ему опилку. Горит тусклая лучина или коптилка, и в ее неровном свете мерцают крошечные детали будущих блошиных подковок. Инструменты вокруг — не заморские диковинки, а свои, родные, часто сделанные им же самим. В этой кузнице нет спешки и громких слов. Трое тульских мастеров, и Левша среди них главный, работают молча, с молитвой в душе, как пишет автор. Их работа — это не ремесло, а таинство. И вот здесь мы подходим к самому главному — к душе Левши. Читая повесть, я все время ловил себя на мысли, что его гениальность — это что-то природное, почти стихийное. Он не учился в академиях, не знал сложных формул. Его наука — это наблюдательность крестьянина, выросшего в мире, где каждая травинка и каждая песчинка имеют значение. Он понимал «секрет» стали не умом, а чутьем, как понимают язык птиц или предчувствуют погоду. Его талант был врожденным, данным Богом, и он его не транжирил, а бережно хранил и приумножал титаническим трудом. Но при всей этой гениальности Левша в моем представлении — человек удивительно скромный и даже застенчивый. Он не кичится своим искусством. Для него выковать подковки для блохи — такая же работа, как для другого выковать подкову для лошади. Просто надо сделать хорошо. В Англии его изумляет не роскошь, а устройство машин и отношение к мастерам. Он смотрит на всё с простым, ясным и очень точным крестьянским умом. Он сразу видит суть: англичане — молодцы, они мастерам создали условия, потому и работы у них такие точные. И он, не задумываясь о последствиях, спешит донести эту простую мысль до государя: ружья кирпичом не чистят, о них надо заботиться. В этом весь Левша — правда ремесла для него важнее придворного этикета. Именно эта прямая, как стальная спица, честность и губит его. Возвращаясь на родину, он не думает о наградах. Он думает о долге. И когда в Петербурге его грабят, раздевают, бросают в холоде и без документов, он не ропщет. Он терпит, как терпели поколения русских мужиков. Даже умирая в простом больничном бараке, он находит в себе силы передать царю свое важнейшее открытие — чтобы не чистили ружья кирпичом. Не просьбу о помощи, не жалобу на судьбу, а государственную тайну! Это поражает до глубины души. Его последние слова — не о себе, а о деле. В этом его трагедия и его величайшая сила. Поэтому, когда я думаю о Левше, я вижу не просто умелого ремесленника. Я вижу символ всей русской земли, ее терпеливой, талантливой и бесконечно обманываемой души. Его фигура вырастает до былинных масштабов. Он как Илья Муромец, но не с физической, а с творческой силой. Он сидел «на печи» народной безвестности, а когда пришла нужда, совершил невозможное. И так же, как богатырь, он был предан и забыт теми, кого защищал. Он — олицетворение парадокса, о котором с болью говорит Лесков: в России гениальный самоучка, способный переплюнуть заграничные технологии, живет и умирает в нищете и безвестности, потому что система не умеет ценить талант, а только пользуется им. Левша в моем представлении — это вечный укор равнодушию, казенщине и чинопочитанию. Его молчаливая работа — это тихий подвиг, который громче любых слов кричит о несправедливости. Но в то же время в нем нет горечи. Есть какая-то печальная мудрость и принятие. Он сделал то, что должен был сделать, потому что иначе не мог. Его моральный кодекс прост: взялся — сделай честно, узнал полезное — передай, пообещал — исполни. В нашем сложном мире таких прямых и ясных людей почти не осталось. Вот таким я вижу Левшу. Небольшой, невзрачный с виду человек, в глазах которого горит искра божественного дара. Человек с золотыми руками и честным, прямым сердцем. Его жизнь — это короткая, яркая вспышка мастерства, осветившая на миг и русскую, и английскую сторону, и так же быстро затоптанная в грязь российской действительности. Он — напоминание о том, что главные богатства России всегда ходили в простых зипунах и говорили на чистом, народном языке. И когда я дочитываю повесть, мне хочется верить, что душа его, такая же тонкая и прочная, как те самые подковки, не растворилась в небытии, а стала частью той самой таинственной русской души, которая, несмотря ни на что, продолжает творить чудеса.