Сочинение Роль комических сцен в пьесе «Вишневый сад»

Когда читаешь «Вишневый сад» Чехова, сначала может показаться, что это грустная пьеса о том, как дворянская усадьба уходит с молотка. Но стоит вчитаться внимательнее, и замечаешь, что вся она пронизана смешным, даже нелепым. И этот смех у Чехова не простой — он грустный, философский. Комические сцены в пьесе — это не просто шутки для развлечения публики, а самый главный инструмент, которым автор вскрывает всю глубину трагедии персонажей, их беспомощность перед жизнью и временем.
Первое, что бросается в глаза — это, конечно, персонажи, которых автор нарисовал почти карикатурно. Взять Епиходова, которого все называют «двадцать два несчастья». Он вечно роняет стулья, ломает бильярдные кии, на него падает шкаф. Каждая его реплика — это смесь высокопарных слов и полной бессмыслицы. Он говорит о книгах, которые читал, о судьбе, которая с ним жестока, а сам при этом смешон в своих страданиях. Его комизм — не злой. Мы смеемся над ним, но потом задумываемся: а ведь этот клерк тоже человек, и его жизнь, возможно, так же нелепа и бессмысленна, как и всё вокруг. Через его фигуру Чехов показывает нам, что даже самые серьезные чувства могут обернуться фарсом, если человек не способен ничего изменить.
Отдельный мир — это Шарлотта Ивановна. Гувернантка, которая показывает фокусы, жонглирует, говорит сама с собой и признается, что не знает, сколько ей лет и откуда она родом. Её комизм заключается в полной оторванности от реальности. Пока остальные рыдают о судьбе сада, она достает из-под пледа огурчик или делает вид, что ест еду, которой нет. В этом есть что-то щемящее. Она — клоун, который обязан развлекать публику, потому что иначе его существование не имеет смысла. Её фокусы — это попытка спрятаться от правды, от одиночества. Когда мы смеемся над её «упражнениями с материей», мы на самом деле смеемся над нашей общей беспомощностью перед пустотой жизни.
Самая, пожалуй, знаменитая комическая сцена — это попытка спасти вишневый сад через «проект» Лопахина. И вот тут комизм граничит с гротеском. Лопахин, бывший крепостной, теперь купец, предлагает совершенно разумный и логичный план: вырубить сад, разбить землю на участки и сдавать дачникам. Какая катастрофа! Для Раневской и Гаева это звучит как кощунство. И комизм ситуации в том, что эти двое, которые не могут прожить и дня без денег, отвергают единственную возможность спастись. Они не слышат Лопахина, потому что он «мужик». И когда Лопахин устает уговаривать этих «несерьезных» людей, он начинает раздражаться, и это тоже комично: спокойный делец выходит из себя от непонимания глупых аристократов. Их беседа — это разговор слепых с глухими.
А знаменитая сцена в третьем акте, когда Гаев уезжает на аукцион? Оставшиеся ждут новостей, а Раневская под звуки еврейского оркестра устраивает бал. Это пир во время чумы. Самое смешное и грустное одновременно: она танцует, веселится, нанимает музыкантов, которых нечем платить, в то время как судьба поместья решается в городе. Варя под видом экономки дергает слуг, Петя Трофимов падает с лестницы, Шарлотта показывает карточные фокусы. Все смеются, всем весело, но этот смех — это истерика. Именно эта сцена — кульминация комического абсурда. Герои боятся тишины, боятся остаться наедине с реальностью, и поэтому они создают шум, суету, фарс, чтобы не слышать, как рушится их мир.
Комизм пронизывает и образы главных героев. Гаев, этот «недоросль» в шелковом жилете, который заедает леденцами и произносит пафосные речи перед шкафом, ужасно смешон. Его слова не соответствуют делам. Он клянется честью спасти сад, но не делает для этого ровно ничего. Он комичен в своей слабости. А Раневская? Она то рыдает, то хохочет, разбрасывает деньги, которых нет, целует Фирса, но не замечает, что тот дышит на ладан. Её легкомыслие — это трагедия, но подана она через нелепые поступки: она тратит последние гроши на банку с пилюлями для Гаева или на ресторан, вместо того чтобы заплатить слугам. Её комическое «О, мои грехи!» звучит почти как шутка.
В конце концов, самый главный комический персонаж пьесы — это Фирс. Старый лакей, которого все забыли. Он лежит на диване, и «слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный». Потом наступает тишина, и в этой тишине слышно, «как далеко в саду топором стучат по дереву». Вот она, финальная точка. Весь спектакль мы смеялись над нелепостью этих людей, а в конце понимаем, что смеялись над смертью. Забытый больной старик — это кристалл, в котором преломилась трагедия всех остальных. Их всех забыло время, как Фирса забыли в пустом доме.
Так какая же роль комических сцен? Я думаю, они нужны, чтобы мы, читатели, не заплакали раньше времени. Чехов — мастер полутонов. Если бы он написал только драму, это было бы слишком тяжело и назидательно. А через смех он дает нам возможность посмотреть на героев со стороны, увидеть их слабости и глупость. Но этот смех не высокомерный, а «смех сквозь слезы». Мы смеемся над тем, как Гаев ест леденцы, но понимаем, что за этим стоит инфантилизм целого класса. Мы улыбаемся фокусам Шарлотты, но чувствуем её бездомность. Мы смеемся над тем, как «двадцать два несчастья» спотыкается, но видим в нем обычного человека, который не может удержать равновесия в этом мире.
В итоге комические сцены выполняют самую важную задачу: они сближают нас с героями. Делают их живыми, не идеальными. Без смеха мы бы просто осудили их за бездеятельность. Но благодаря смеху мы начинаем их жалеть, понимая, что они — дети перед лицом Истории. Они стары, как Фирс, или наивны, как Гаев, или растеряны, как Епиходов. И этот грустный, добрый, но беспощадный смех — это и есть тот самый «саундтрек» уходящей эпохи, который Чехов так мастерски сыграл на струнах нашей души.