Сочинение на тему: новаторство Чехова-драматурга

Когда читаешь пьесы Чехова, начинаешь понимать, что драматургия до него и после него — это два совершенно разных мира. Мы привыкли к классическому театру: там обязательно есть герой и злодей, любовная интрига, роковая тайна, а в финале порок наказан, а добродетель торжествует. У Чехова же всё не так. Его называют новатором, и это слово звучит заслуженно, потому что он разрушил старые театральные законы и создал свои собственные, которые до сих пор кажутся нам удивительно живыми и настоящими. В чём же заключается это новаторство?
Первое, что бросается в глаза, — это отсутствие привычного конфликта. Раньше пьеса строилась на столкновении характеров: Дон Гуан против Командора, Чацкий против фамусовского общества. А у Чехова нет прямых врагов. В «Вишнёвом саде» Раневская и Лопахин не враждуют. Более того, они любят друг друга, жалеют друг друга, но при этом разговаривают на разных языках. Лопахин хочет спасти имение, он предлагает деловой план — вырубить сад и сдать землю под дачи. А Раневская слышит только шум ветра в старых ветвях и плачет о прошлом. Конфликт здесь не между людьми, а между временем: старый, уходящий мир дворянских усадеб и новый, деловой мир Лопахиных. Это то, что сам Чехов называл «подводным течением», скрытым смыслом, который не высказывается прямо.
Второе новаторство Чехова — это его невероятный психологизм. Он не говорит нам прямым текстом: «Этот человек страдает». Он показывает это через паузы, через случайные реплики, через молчание. Вспомните финал «Трёх сестёр». Идут генералы, музыка играет марш, Ольга обнимает сестёр и говорит о том, что жизнь не кончена, что надо жить. А мы чувствуем чудовищную безысходность, отчаяние, которое разлито в воздухе. И в этот момент в пустом зале стоит Андрей, который толкает детскую коляску, — никто не смотрит на него, никто его не слушает, он просто есть, как призрак. Чехов заставляет зрителя самого додумывать, чувствовать, сопереживать. Он доверяет нам настолько, что не разжёвывает мораль, как это часто делали классики. Он показывает человека в его обыденности, в его быте, но за этим бытом открывается трагедия целого поколения.
Третье важное новшество — это жанр. Чехов писал пьесы, которые сам называл комедиями, а режиссёры ставили как драмы. И до сих пор спорят: «Вишнёвый сад» — это трагедия или гротеск? Сам Чехов настаивал на комедийности. Вдумайтесь: в пьесе Епиходов, которого называют «двадцать два несчастья», постоянно роняет стулья, его все жалеют и над ним же смеются. Шарлотта показывает фокусы, а за сценой слышно, как обрывается струна — мертвенно, страшно. Смешное и грустное здесь переплетены настолько тесно, что невозможно понять, где заканчивается шутка и начинается трагедия. Это называется «трагифарс». Чехов показал, что жизнь именно такова: человек смеётся, когда ему больно, и плачет, когда смешно.
Нельзя не сказать про «лишние» диалоги. В обычной пьесе каждая реплика двигает сюжет вперёд. У Чехова герои часто говорят не по делу. Они спрашивают о погоде, вспоминают прошлое, обсуждают то, что никому не нужно. В «Дяде Ване» Соня и Астров говорят о лесах, о том, что человек губит природу. Казалось бы, какое отношение это имеет к любовной линии? Самое прямое. Потому что Чехов показывает: люди несчастны не оттого, что их кто-то предал, а оттого, что они живут бессмысленно, что они не могут реализовать себя, что вокруг них рутина, скука, пустота. Этот «фон» — быт, повседневность — становится главным героем. Скука у Чехова страшнее любой трагедии.
И наконец, роли. В классическом театре были амплуа: герой-любовник, резонёр, субретка. У Чехова все амплуа смешаны. Дядя Ваня — неудачник, но в нём есть подлинная боль. Профессор Серебряков — эгоист, но он стар и немощен, его жалко. Астров — талантливый врач, который спивается от безысходности. Чехов первым показал, что в одном человеке живёт одновременно миллион самых разных, порой противоречивых чувств. Мы не можем сказать про его героев: «этот плохой», «этот хороший». Они — живые.
Почему же это важно для нас сегодня? Потому что Чехов изменил сам язык театра. Он научил зрителя видеть драму в мелочах. Он показал, что настоящая трагедия может произойти не на дуэли, не от яда, а просто в гостиной, когда пьют чай и никто никого не слышит. До Чехова театр был зрелищем, эффектной историей. После Чехова театр стал разговором о жизни, о её тихих, незаметных катастрофах. Поэтому его называют не просто классиком, а новатором, который перевернул наше представление о том, какой должна быть пьеса. И когда мы смотрим современные фильмы, где герои молчат, где важны паузы и невысказанные чувства, мы должны помнить: это всё идёт от Антона Павловича, который открыл нам дверь в настоящую, неприкрашенную человеческую душу.