Можно ли назвать Матрену праведницей по рассказу А. И. Солженицына «Матренин двор»?

Впервые ступая на эту землю, я и не думал, что найду здесь ответ на самый главный вопрос. Дорога к Матрёниному дому была вся в рытвинах и ухабах, будто сама земля не хотела пускать посторонних. Изба стояла кособоко, смотрела на мир подслеповатыми окошками, а вокруг — запустение и нищета. И в этой нищете жила Матрёна. Когда я впервые увидел её, она показалась мне обычной старой женщиной, каких много в русских деревнях: в застиранном платке, с натруженными руками, с вечной болью в пояснице. Но чем дольше я жил рядом с ней, тем больше понимал — передо мной не просто старуха, а что-то гораздо большее. Тайна её жизни открывалась постепенно, как туман рассеивается над утренним полем.
Матрёна не копила богатства. В её избе из живности была только старая кошка да коза с кривым рогом. Фикусы на окнах, тараканы за обоями, да печь, которую она топила торфом, добытым с превеликим трудом. Казалось бы, жизнь её — сплошная череда потерь и лишений. Шестерых детей похоронила, мужа на войне потеряла, всю жизнь проработала в колхозе «за палочки» — трудодни, которые ничего не стоили. Но странное дело: она не роптала. Ни разу за всё время я не слышал от неё жалоб на судьбу. «Бог даст день, Бог даст пищу», — говорила она, крестясь на тёмный угол. И в этой покорности, в этом смирении чувствовалась такая сила, которой я не находил у людей, куда более успешных и устроенных.
Самое поразительное в Матрёне — это её отношение к людям. Она никогда не отказывала в помощи. Если соседка просила помочь вскопать картошку, Матрёна бросала свои дела и шла. Если председатель колхоза требовал выйти на работу в выходной, она не спорила. «Уж больно ты, Матрёна, безотказная», — говорили ей. А она только вздыхала и отвечала: «Чай, не каменная, помогу, чем могу». И помогала. Всем и всегда: родственникам, соседям, чужим людям. Она не умела говорить «нет», не потому что была слабой, а потому что искренне не понимала, как можно не помочь, когда просят. В этом её простоте, граничащей с юродством, скрывалась великая мудрость: Матрёна жила не по законам человеческой корысти, а по каким-то другим, высшим законам добра.
Помню, как она собирала в дорогу свою воспитанницу Киру. Отдать насовсем горницу — часть своего дома — это для неё было равносильно тому, что оторвать кусок собственного сердца. Но она отдала. Потому что Кира, ставшая ей почти дочерью, просила. И Матрёна, понимая, что останется без крыши, согласилась. Она переступила через свой страх, через свою привязанность к дому, через всё, ради счастья другого человека. Разве это не есть высшая праведность? Не на словах, а на деле, не перед камерами, а в тишине своей убогой избы, она совершала поступки, о которых святые пишут в житиях.
И вот её не стало. Самое страшное, что погибла она из-за своей же доброты. Пошла помогать перевозить брёвна от разобранной горницы, попала под поезд. И сразу после её смерти началось то, что заставило меня содрогнуться. Все те, кому она при жизни помогала, кого обогревала, для кого ничего не жалела, бросились делить её скудное имущество, не стесняясь в выражениях, обвиняя Матрёну во всех смертных грехах. Фаддей, её бывший жених, ради которого она и отдала горницу, требовал себе трактор. Сестры её, сёстры, дрались за сундук с тряпками. И никто, никто не сказал доброго слова о самой Матрёне! Только на поминках, когда языки развязались от самогона, некоторые пробормотали: «Зря она с ними поехала... не береглась...». Как будто она сама виновата в своей гибели!
В этом и открылась мне страшная правда. Матрёна была праведницей, но мир, в котором она жила, не был готов принять её праведность. Её считали чудачкой, дурочкой, «не хозяйственной». Люди смеялись над ней, пользовались её добротой, а когда она умерла, то быстро забыли. Но я, проживший с ней бок о бок, знаю: она была тем самым стержнем, на котором держится русская земля. Она не строила карьеру, не писала книг, не учила никого жить. Она просто жила по совести. И в этой тихой, незаметной жизни было больше святости, чем во всех проповедях мира.
Так можно ли назвать Матрёну праведницей? Если праведность — это жизнь по правде Божией, если это бескорыстная любовь к ближнему, если это смирение перед судьбой, то да — она была истинной праведницей. Может быть, единственной во всей округе. Её праведность не была показной, она не била себя в грудь и не читала молитв нараспев. Она просто помогала другим, забывая о себе. И в этом её величие. «Не стоит село без праведника», — говорит народная мудрость. Я думаю, что и вся земля русская стояла и стоит на таких, как Матрёна. На людях, которые отдают последнее, не требуя ничего взамен. И пока они есть, у нас есть надежда. Жаль только, что понимаем мы это слишком поздно — когда праведник уже уходит от нас, переезжая в свой последний, небесный двор.