Что помогло Ивану Денисовичу остаться человеком по рассказу А. Солженицына?

В серой, промозглой мгле лагерного утра, когда колючая проволока разрезает небо на тысячи одинаковых кусков, а зэки бредут на поверку, словно тени в преисподней, начинается рассказ об одном дне простого русского мужика. Этот день — как и любой другой в его десятилетнем сроке, где отмерено не время, а вечность страдания. И глядя на эту безысходность, невольно задаешься вопросом: что же помогло Ивану Денисовичу Шухову, человеку, прошедшему через плен, через лагеря для «врагов народа», не превратиться в зверя, не сломаться, а остаться самим собой? Ответ, на мой взгляд, не в героической борьбе и не в высоких идеях, а в чем-то гораздо более простом и прочном: в удивительной внутренней силе, которая держится на труде, сметке, внутреннем достоинстве и, как ни странно, на заботе о самом малом.
Первое, что бросается в глаза, — это отношение Шухова к работе. Для него она не каторга, а способ выжить и, что важнее, сохранить чувство собственного достоинства. Вспомните, как он кладет стену на строительстве ТЭЦ. Вокруг мороз, грязь, голод, но он работает с каким-то плотницким, почти творческим азартом. Он не просто отбывает номер, а делает дело. «Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для дурака делаешь — показуху дай». Шухов выбирает первый конец. Когда он ровняет раствор, подгоняет кирпич к кирпичу, он на миг перестает быть «зэком-щ-311», а становится мастером, строителем. В этом созидании, в том, что его руки могут создать нечто прочное и нужное даже в этом аду, и кроется его несломленность. Лагерь пытается отнять у человека его профессию, его умение, превращая его в безликий винтик. Но Шухов отказывается быть винтиком. Он остается плотником, мужиком, который знает цену своему ремеслу.
Второе — это его удивительная, въевшаяся в кровь «мужицкая» хозяйственность и цепкость. Весь день Шухова — это череда мелких, незаметных подвигов: как сохранить кусок хлеба до вечера, не дав стянуть его сокамерникам; как припрятать в снятом валенке ножовку; как выпросить у бригадира лишнюю пайку; как подлатать телогрейку, чтобы не замерзнуть насмерть. Кто-то скажет: мелочи, суетное животное существование. Но это не так. В этих «мелочах» проходит граница между жизнью и смертью, между человеком и скотом, который сдается. Шухов помнит наставление старого лагерного волка: «Здесь, брат, кто миску не вылижет, тот и от голода помирает». Эта жестокая правда не делает его жадным. Наоборот, его запасливость и расчет позволяют ему быть щедрым по-своему. Он делится махоркой, выручает товарища по бригаде. Он не ворует у своих, он лишь учится выживать в мире, где еда — это синоним жизни. Умение ценить крошку хлеба, тепло от печки-буржуйки, лишнюю минуту сна — это не падение, а высшая школа сохранения человеческого в нечеловеческих условиях.
Третья опора Шухова — это его внутренний закон, его чувство справедливости. Он не герой, но у него есть твердое «нельзя». Он не доносчик, он не подлизывается к лагерному начальству. Он презирает стукачей, которые ради лишней похлебки готовы продать приятеля. И хотя он подчиняется жесткой лагерной иерархии, он сохраняет внутреннее благородство. Он не лезет в драку, но и не дает себя уничтожить. Вспомните эпизод, когда он помогает «полковнику», который, в отличие от Шухова, не приспособлен к лагерю и медленно угасает от непосильной работы. Шухов подсовывает ему под лом замерзшую землю, чтобы тот не надорвался. Казалось бы, зачем? Полковник ему никто, он даже не из его бригады. Но Шухов видит в нем человека, который страдает еще сильнее. Этот жест милосердия, сделанный незаметно, по велению души, стоит дорогого. Он показывает, что лагерю не удалось выжечь в нем сочувствие.
И наконец, самое главное, что помогло ему выжить духовно, — это его непоколебимая вера в простые, вечные ценности. У Шухова нет Бога в том смысле, как его понимает сектант Алеша. Но есть другой Бог — тот, что внутри, в совести, в справедливом устройстве мира. Он не задает себе вопросов «за что?» и «почему я?». Он принимает жизнь такой, какая она есть, с ее горем, с несправедливым судом, с лагерем. В этом принятии нет смирения раба, а есть могучая сила крестьянина, который знает: зима кончится, будет весна, надо просто пережить эту ночь, этот день. Самое удивительное в рассказе — это финал. День закончен. Шухову посчастливилось: он не попал в карцер, не заболел, не отняли лишку, ему даже удалось сделать «заначку». И он испытывает почти счастье. Читатель содрогается от такого «счастья», а Шухов идет спать, зная, что завтра опять будет подъем, мороз и работа. Но он сможет. Он выдержит.
Почему? Да потому, что он — человек, который «видит» жизнь не в высших материях, а в каждом ее мгновении. Он не ждет свободы, он свободен внутри себя. Лагерь может стереть в пыль его тело, может отнять у него здоровье, но он бессилен отнять у Шухова его внутреннюю суть: его мастерство, его хозяйскую жилку, его чувство товарищества, его умение радоваться малому. Вспомним, как, ложась спать, он прошептал слова молитвы, которым научил его Алеша-баптист. Он не знает их толком, но произносит, потому что так надо, потому что душа просит чистоты. И в этот момент, в грязном, холодном бараке, под храм и кашель сотен людей, Иван Денисович остается самим собой. Он остается Иваном, а не нумерованным скотом. Именно эта удивительная, приземленная, но непоколебимая нравственная сила помогла ему не сгинуть в аду ГУЛАГа, а пройти через него и сохранить в себе человека. Его победа тиха, незаметна, но оттого она становится еще более великой.