Герои - один пошлее другого (образная система поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души»)
В захолустье, позабытом временем, в котором живут образы, обезображенные грехом, разыгрывалось одно из тех многовековых представлений, которые, казалось, слились воедино с его историей. В преломленном свете пыльных окон местного кабака, где время тикало в такт с тяжело налетавшей грубостью разговоров, присутствовали герои, один пошлее другого. Место, где беззастенчивая похабщина стала образом жизни, средоточием серого быта.
Борис Ильич, владелец излюбленного всеми местного питейного заведения, стоял у стойки и, потирая свои мясистые, как у старого кабана, руки, задумчиво смотрел на посетителей. Его лицо было носителем вечной усталости, а бесконечное раздутие его золотого кольца на мизинце, казалось, говорило о подсознательный стремлении носителя выделиться среди общей серости.
В углу, полупридушенный табаком и прокисшим пивом, валялся Степан Прохорович, называемый так не из уважения, а просто по привычке. Он был чиновником при канцелярии городского головы и отличался необычайным рвением к пьянству и не менее страстным желанием завести избито-банальный разговор о своих былых «подвигах» на службе.
— А ведь что я вам скажу, господа, почетный ли я человек? — начинал Степан, в очередной раз набирая целый овраг воздуха и раздуваясь как кузнечик перед прыжком. — Да ведь сколько жалоб я разобрал, сколько бумаг просмотрел — и всё верно! Неужто это не веселит вас? — его грубый смех, исходящий из глубины глотки, смешивался с тяжёлым принадлежностями табачного дыма.
— Да уж, видать, почетный, раз тебе даже собственный стул не верен, посыркал да и отполз! — отвечал соревновательно-саркастическим тоном Лаврентий Петрович Куприянов, лавочник с болезненно румяным лицом, обладавший редким даром - круто замешивать воду в чане с грязью.
От постоянных грязных шуточек и нестерпимого духа табака не избавлялись и заядлые подруги-завсегдатаи — Марианна Фёдоровна и Пульхерия Ивановна. Они всегда трепались, как две ненасытные сороки, успевая при этом топить в беседе своё недовольство обыденностью.
— Эх, Пульхерия, не говори, еле ноги унесла от кузнеца вчера. Хи-хи, да ты бы видела, он-то думал, что кольца для возлюбленной заказывает, а я ему — «по мере своей ноги, Петровичек, по мере!» — хохотала Марианна, едва сдерживая искрящийся блеск глаз за своим затасканным веером.
Пульхерия, в ответ хихикнув, сказала:
— Вот уж, Марианна, ха, да и я вчера у военного власти юбки на своей себе укоротила! Надоели эти мужики, то молчаливые до дрожи, то пошлые до отвращения!
И длился нескончаемый поток разговоров и смеха в этом забытом краю, где пошлость и греховность стали неотъемлемой частью бытия. Герои, один пошлее другого, несмотря на свою никчемность, составляли собой многогранную картину бесконечного человеческого комизма.